Решётка и клятва - Cinder

Кончилось это скверно. Я сказал, что решение принимаю я, и сказал громко, и Марта посмотрела на меня, вытерла руки о фартук и ответила, что решение, конечно, принимаю я, а кормить их всех будет она, и пошла к котлу, и больше в тот день со мной не разговаривала.

Вечером я пришёл к ней с угольником в руках. Без всякой цели, просто он был у меня в руках весь день.

— Двадцать восемь, — сказал я. — Не тридцать восемь. Двенадцать полных не трогаю вообще.

— А остальные?

— Остальные вернутся через четыре дня. Мокрые и грязные.

Марта помешала в котле.

— Четыре дня, — сказала она. — Я запомню, Мастер.

Ныряльщика я нашёл в своём собственном списке.

Тот список я составлял на третий день, обходя двор с листами, и записал тогда двести пять имён, и напротив каждого писал, что человек умеет. Напротив одного стояло слово, на которое я тогда не обратил никакого внимания.

Гилл. Сорок два года. Ныряльщик.

Я нашёл его у восточной стены — он чинил сеть, которой в форте никто не ловил за неимением лодки.

Был он сухой, жилистый, лет сорока с небольшим, с той особенной кожей, какая бывает у людей, всю жизнь проведших наполовину в солёной воде, и с руками, изрезанными так, будто он ими разбирал битое стекло.

— Гилл. Ты нырял за чем?

— За раковиной, — сказал он, не поднимая головы. — Двадцать лет. На Жемчужном.

— Глубоко?

— Как надо было, так и глубоко.

— Мне надо четыре метра. Много раз. С верёвкой и с бочкой.

Он отложил сеть.

— Мастер, — сказал он. — Я вам одну вещь скажу сразу, чтоб потом не ссориться. Я под воду пойду. Я не пойду в трюм.

— Почему?

— Потому что в трюм нельзя, — сказал Гилл. — В трюм зашёл и не вышел, я такое видел трижды. Всё, что снаружи, — сделаю. Внутрь не полезу и другим не дам.

— Договорились.

Готовились четыре дня, и четыре дня я не спал нормально.

Бочки надо было заткнуть наглухо — каждую, с двух сторон, — и каждую проверить на воде: бочка, которая течёт, на глубине не поднимает ровным счётом ничего, а узнаёшь ты об этом в тот момент, когда все двести человек уже стоят на берегу и смотрят.

Проверяли мы их в бухте, на мелком месте, всем двором, и это было похоже на какой-то нелепый деревенский праздник: два десятка человек топят бочки в воде, придавливают их ногами и считают вслух до ста. Двенадцать штук потекли сразу. Четыре из этих двенадцати Кларк перебрал, переставил обручи и вернул в строй, восемь пошли на дрова, и лицо Марты в ту минуту я запомнил надолго.

Верёвок не хватало катастрофически. Собрали всё, что было в форте и на «Малышке», и всё равно не хватило, и тогда Тобиас привёл ко мне трёх женщин, которые за два дня свили из растрёпанной парусины и старого троса шестьдесят метров чего-то, что верёвкой называть было неловко, но что работало.

Ворота ставили на берегу — двое, из брёвен, с рукоятями на четыре человека каждое, закопанных в песок по грудь и раскреплённых на сваях, которые мы били два дня.

Ворот — это вещь, которой мне до этого пользоваться не приходилось ни разу в жизни, и делал я его по памяти, по рисунку из книжки, которую читал лет пятнадцать назад, и половину подробностей выдумал на ходу. Кларк выслушал мои объяснения, покивал и молча сделал храповик с собачкой, о котором я не сказал ни слова и про который просто забыл, и без которого весь мой ворот на первом же рывке раскрутился бы обратно и переломал восьмерым руки.

Ноа посмотрел на первый ворот и передвинул мне сваю на две ладони.

— Опять?

— Опять, — сказал Ноа.

Бочки крепили на малой воде.

Это оказалось самой долгой частью и самой скучной: Гилл уходил под воду, заводил конец под скулу или за уключину, всплывал, отдыхал, уходил снова. Генри сидел в шлюпке с «Малышки» и подавал. Я сидел в той же шлюпке, и сидел я там по одной-единственной причине — я не могу выходить на воду один, а Генри был рядом, и амулет Билли висел у него на шнурке, и меня не мутило.

Двадцать восемь бочек мы вязали полтора дня.

Они висели вдоль борта гроздьями, полные воды, и пока они были полные, они не значили ничего. Смысл был в другом: на малой воде мы их наполняли и вязали, а потом ждали прилива и выдували из них воду.

Воздух гнали мехами.

Теми самыми, которые Тед сделал из парусины и дерева для своего горна и которые я у него забрал на два дня, чем нажил второго обиженного человека за неделю. Шланг был из просмолённой кишки, найденной у Марты, и вот тут она мне уступила сразу и даже без разговора, и я так и не понял, зачем ей в хозяйстве кишка длиной в семь метров.

Прилив в тот день начинался в четверть пятого.

К четырём на берегу стоял весь форт.

Я к этому уже привык — они приходили теперь на всё, и приходили заранее, и рассаживались по камням с мисками, как в театре. Марта пришла тоже. Встала поодаль, сложив руки, с выражением лица человека, который пришёл посмотреть, как именно всё это утонет вместе с её бочками.

Работали четырнадцать человек. Восемь на воротах, четверо на мехах, Гилл на воде, Генри на шлюпке.

Считал Ливси.

Я его к этому не готовил — просто он сам встал на камень с палкой в руке и начал считать бочки вслух, по мере того как они выходили, и оказалось, что двум сотням человек его голос слышен лучше моего.

— Одна!

Первая бочка вышла из воды и легла на бок, белая от налипшей соли.

— Две! Три!

Корпус не шевелился.

Я