Решётка и клятва - Cinder

— Восемь! Девять!

— Ворота! — крикнул я. — Тихо, ровно, не рвать!

Восемь человек навалились на рукояти, и тросы пошли из воды, вытягиваясь и звеня, и с них полилось.

— Пятнадцать! Шестнадцать!

Корпус дрогнул.

Это почувствовали все. Вода вокруг остова помутнела, из-под него пошёл ил, и по берегу прокатился звук, который я бы описал как общий вдох двухсот человек.

— Двадцать! Двадцать одна!

— Стоп, ворота! Держать!

Я не хотел рвать его с камней. Я хотел, чтобы он сам всплыл и сам с них сошёл, и разница между этими двумя вещами — это разница между кораблём и дровами.

— Двадцать пять!

Нос пошёл вверх.

Медленно, на ладонь, потом ещё на ладонь, и вместе с ним пошёл весь корпус, и крен на правый борт стал уменьшаться, и это было видно, и берег заорал.

— Двадцать восемь! Всё! Больше нету!

— Ворота! Разом!

Он сошёл с камней на двадцать восьмой бочке.

Просто сдвинулся — тяжело, слепо, вбок, — проехал по камням с таким скрежетом, что у меня свело зубы, и повис в воде, покачиваясь, накренившись, но свободный.

Ливси стоял на своём камне и смотрел на палку.

— Мастер, — сказал он в наступившей тишине. — У вас на бумаге сколько выходило?

— Двадцать семь.

— А вышло двадцать восемь.

— Ну, — сказал я, — значит, я плохо считаю.

— Нет, — сказал Ливси очень серьёзно. — Это вы хорошо считаете. Я такого в жизни не видел.

А дальше я, дурак, пошёл к Марте.

— Ну вот, — сказал я ей. — А вы боялись.

— Я не боялась, — сказала Марта. — Я считала. Двадцать восемь бочек и четыре дня. Сегодня второй.

И пошла к котлу, а я остался стоять на песке с открытым ртом и с отчётливым ощущением, что победу у меня сейчас отобрали — аккуратно, по делу и совершенно заслуженно.

Тащили его к берегу до темноты.

И вот тут всё чуть не кончилось: на середине пути лопнул левый трос — не в узле, а по телу, там, где его протёрло о камень за эти два часа. Корпус развернуло, он пошёл на правый ворот, ворот повело, и четверо, которые на нём стояли, полетели в песок.

Никого не убило. Одному рукоять пришла по рёбрам, и Хью потом сказал, что трещина.

А я стоял и смотрел, как мой корабль разворачивается кормой к берегу, и думал одну очень простую вещь: если бы это случилось на десять минут раньше, над камнями, я бы сейчас смотрел на дрова.

Мы завели новый конец и дотащили его на малой воде, и он лёг на песок в сорока шагах от уреза, и лёг он почти ровно.

Всю следующую ночь я просидел рядом с ним.

Я не работал, не мерил и не считал. Я просто сидел на песке в двух шагах от чужого разбитого брига, который шесть лет пролежал на камнях в двухстах шагах от людей, привыкших на него не смотреть, и разглядывал его при луне, и это были самые бесполезные шесть часов за все мои дни в этом мире.

Он был первым кораблём, который я увидел тут целиком и вблизи. «Малышка» не в счёт: она на плаву, и у неё всё закрыто палубой и бортом, как у человека под одеждой. А тут корпус лежал на боку с содранной кожей, и было видно всё — как идут шпангоуты, как они садятся на кильсон, как сделан стык, какой формы кница. Я ползал по нему на четвереньках, трогал руками и ничего при этом не хотел: ни строить, ни чинить, ни считать. Просто смотрел, как смотрят на вскрытый механизм часов.

Утром я применил «Оценку».

'Судно: бриг. Состояние корпуса: 31 %. Набор: пригоден к восстановлению. Обшивка: замена 60 %. Рангоут: отсутствует. Такелаж: отсутствует.

Восстановление возможно. Требуется: Конструктор, уровень 3'.

Вот эту строчку — «набор пригоден» — я перечитал столько же раз, сколько в своё время перечитывал «сделано руками».

Он был живой. Киль цел, шпангоуты целы на три четверти, мидель в порядке. Его можно было собрать. Не за месяц, не за два, с лесом, которого у нас нет, и с железом, которого у нас нет, но собрать было можно, и Система это подтвердила прямо, без всяких «не считается».

А у меня в углу зрения стояло девятнадцать, за спиной была крепость с проломом в стене, и железа в этой крепости не было ни фунта.

Я сидел на песке и очень отчётливо понимал, что сейчас буду его раздевать.

— Тед, — сказал я. — Начинай с кормы.

Ту ночь я потом вспоминал чаще, чем сам подъём.

Разбирали пять дней.

Точнее, не разбирали — снимали. Я запретил трогать киль, шпангоуты и всё, что держит форму, и запрет этот повторил трижды, при всех, и один раз наорал на человека, который взялся за кницу не с той стороны. Снимали обшивку кусками. Вытаскивали болты, вынимали гвозди — их были тысячи, кованых, квадратных в сечении, каждый в палец длиной. Сняли обе якорные скобы, рудерпис с петлями, остатки цепи, четыре кницы, восемь обушков и якорь, который лежал в иле в двадцати шагах и который Гилл нашёл за полдня.

Горн Тед сложил прямо на берегу, в двадцати шагах от корпуса, — из глины, битого камня и двух корабельных плит, — и раздувал его теми же мехами, которые я ему вернул с извинениями и с обещанием больше ничего у него не отнимать.

Уголь жгли сами, в яме, из того леса, который с юга тащили на стропила и который на стропила не пошёл. Этим занимались трое суток четыре человека под руководством Нейта, который, как