Решётка и клятва - Cinder

— Корабль ходит, — сказал боцман.

— Ходит.

— Шесть лет ходит.

— И пусть ходит ещё шесть, — сказал я. — Я вам не выговариваю, я вам говорю, где у вас потечёт первым.

Он ничего не ответил, отвернулся и весь вечер меня не замечал, а наутро я увидел, как двое его людей ту заплатку снимают, и боцман стоит над ними и показывает пальцем ровно туда, куда я показывал накануне. Мы с ним потом ни разу про это не говорили.

Я объяснял Генри, почему бриг ходит круче шлюпа, и объяснял с удовольствием, и он слушал и переспрашивал, и на второй день уже сам показывал мне, где у нас ветер. Я сидел на носу и смотрел, как вода идёт от форштевня, и понимал в этом больше, чем в любой своей прошлой работе.

Единственное, чего я не мог, — управлять.

Сали заговорил на второй день, ближе к вечеру.

Он всё это время сидел на вантах и смотрел вперёд, и вид у него был такой, будто он что-то вспоминает и никак не может ухватить. А потом он слетел ко мне на плечо и сказал:

— Тут мелко справа.

Я передал боцману. Боцман бросил лот и переменился в лице: под нами было шесть футов там, где по его счислению должно было быть тридцать.

— Сали. Откуда ты знаешь?

— Не знаю, — сказал попугай. — Знаю.

Остров открылся утром третьего дня.

Он был маленький, лысый и совершенно белый сверху — не от снега, которого тут отродясь не было, а от камня, и я, увидев эту белую макушку, чуть не заорал от радости. Бухта на карте была помечена на северном берегу, и мы её нашли без труда, и стали на якорь, и я сошёл на берег первым.

А в бухте ничего не было.

То есть камень был, конечно: серые валуны, галька, обычный берег. Не было того, за чем мы шли. Склон над бухтой был срезан широкой плоской ступенью, ступень эта заросла кустарником, а под ней лежали отвалы — длинные, осевшие, заросшие травой отвалы белой щебёнки.

Известняк отсюда брали. Брали много и брали давно.

— Всё, — сказал Ливси, посмотрев на это. — Выбрали.

Я сел на отвал и просидел на нём минут десять.

Плыть двое суток, снять с работы девять человек, забрать единственный корабль — и приехать к чужой выработке, которую закрыли лет сто назад. В голове у меня очень отчётливо прозвучал голос Марты, произносящий «четыре дня, Мастер», и я даже поморщился.

Потом я встал и пошёл вверх.

Логика была простая, и придумал её не я, а Ноа, ещё в форте, и придумал он её молча: смотри не на бумагу, а на место. Место говорило, что отсюда возили камень вниз, к воде. Значит, наверху есть откуда возить.

Тропа нашлась через полчаса.

Она шла наискось по склону, заросшая, но читаемая, и читалась она по одному признаку: по колее. Две параллельные борозды, выбитые в камне, глубиной в ладонь, шириной в колесо. Такое не вытаптывают за год. Такое пробивают за десятилетия.

Мы поднялись по ней и вышли к каменоломне.

Я не сразу понял, что это она. Сначала мне показалось, что перед нами просто обрыв, огромный, ровный, метров тридцати в высоту, а потом я увидел, что обрыв этот — прямой. Прямой, с углами. Скалы так не обламываются.

Каменоломня была выбрана уступами, ярусами, ровными площадками, идущими одна над другой, как ступени лестницы, рассчитанной на кого-то очень большого, и на каждой площадке стояла своя стенка с вертикальными следами — длинными параллельными бороздами, оставленными инструментом, который вели сверху вниз ровно и без спешки. Я такие борозды до этого видел в жизни один раз, в книжке про египетские каменоломни, и помню, что тогда долго разглядывал картинку и думал, сколько же это надо терпения.

Внизу лежали блоки: готовые, обтёсанные, уложенные штабелями по-хозяйски, углом к углу, с прокладками из щебня между рядами, и штабеля эти заросли кустарником по самый верх, и кое-где из зелени торчал белый угол, чистый и острый, как будто его вытесали на прошлой неделе.

Гилл присвистнул.

— Это сколько же тут народу было, — сказал он.

— Много, — сказал я. — И долго.

Ливси уже шёл вдоль штабелей с палкой и считал, и считал он вслух, и голос у него был такой же, как тогда на берегу, когда он считал бочки.

— Сто двадцать, — сказал он, вернувшись. — Это только те, что видно. Мастер, а чего они их не увезли?

— Не успели.

— За сто лет не успели?

Вот на это мне ответить было нечего. Сто двадцать готовых блоков, обтёсанных, годных, уложенных по-хозяйски, — это работа многих месяцев, и её бросили, и за ней не вернулись ни через год, ни через сто.

— Гилл, — сказал я. — Ты по берегам всю жизнь. Такое где-нибудь ещё видел?

— Видел, — сказал Гилл неожиданно. — На Жемчужном. Там в горе старая выработка, и тоже всё брошено, и тоже никто не знает чья. Там ныряльщики не селятся.

— Почему?

— А там не пьют, — сказал он и больше ничего объяснять не стал.

Я прошёл вдоль нижнего яруса, и у меня в голове потихоньку складывалась очень неприятная картинка.

Старая работа была везде. Блоки, отвалы, борозды, выбитая колея — всё это было старое, осевшее, поросшее, и ему было не двадцать лет и не пятьдесят. А поверх старой работы лежала другая.

Её было немного. Один ярус, крайний слева, метров десять по фронту. Там кустарник был не такой: моложе, ниже, с той рыхлой землёй под ним, какая бывает на свежем отвале. Там стенка была чистая, без мха, и борозды на ней были острые. И оттуда, из этой стенки, торчали клинья.

Железные клинья, забитые в шпуры в один ряд, семь штук.

Я потрогал их. Они были ржавые насквозь и сидели намертво, и сидели они так, как сидит инструмент, который забили и не выбили обратно.