Решётка и клятва - Cinder

Попыток: 3.

Материал выдан'.

Материал лежал у стены, и был он выдан с той издевательской точностью, с какой выдают задачу человеку, которого хотят проверить, а не завалить: четыре сосновых бруса, сухих и ровных, длиной шагов по пять, две доски, моток верёвки, три железных костыля и кувалда. Всё. Ни гвоздя, ни скобы, ни лишнего вершка, и я это пересчитал трижды, надеясь, что первые два раза ошибся.

Я стоял над этой кучей и считал, и считал минут двадцать, и вот тут надо сказать честно: первый раз за всё время в этом мире мне дали ровно ту задачу, которую я умею решать. Не драться, не бежать, не угадывать чужой замысел, не разговаривать с человеком, который знает про меня больше, чем я про него, — а перекрыть пролёт тем, что лежит под ногами. Я понял это сразу и чуть не засмеялся от облегчения, и облегчение это было такое сильное, что я на нём и погорел.

Облегчение потом прошло.

Брус был пять шагов. Провал — семь.

Первую попытку я сделал самым очевидным способом, и сделал её, отдавая себе полный отчёт, и всё равно сделал.

Я срастил два бруса внахлёст, связал место стыка верёвкой в шесть шлагов, добавил два костыля и получил прогон длиной шагов в восемь с половиной. Подтащил его к краю, задрал комель, встал на него ногами для противовеса и вывесил над провалом. Он лёг на ту сторону с запасом в шаг.

Я прошёл по нему сам, до середины и обратно, и он играл подо мной, но держал.

— Иди, — сказал я фантому.

Фантом ступил на брус.

И брус сложился в месте стыка, сложился мгновенно, без всякого предупреждения, будто там была не срощенная древесина, а бумага, и обе половины ушли вниз, и звука падения я не услышал вообще.

Фантом стоял на краю. Он даже не покачнулся. Он туда не упал — он просто перестал идти в ту секунду, когда конструкция перестала быть конструкцией, и это было страшнее любого падения.

«Попытка 1 из 3. Неудача».

Я сел на камень и просидел минут десять.

— Ну и зачем я это сделал? — сказал я вслух.

Фантом молчал.

— Я тебе честно скажу: я знал. Я знал, что стык нельзя ставить посередине. Это первое, что запоминает человек, который хоть раз читал про балки.

Фантом молчал.

— И ты мне, конечно, не подскажешь.

Он не пошевелился, и я понял, что разговаривать с ним буду ещё много, и что мне от этого станет легче.

У меня было два бруса, две доски, верёвка и один костыль. Провал — семь шагов. И я только что своими руками отправил вниз половину всего, что у меня было, ради конструкции, про которую заранее знал, что стык в середине пролёта — это самое глупое место для стыка.

Знал и сделал. Оно было похоже на рабочее, оно держало меня, я прошёл по нему сам — а весил я, как выяснилось, не то.

Вторую попытку я делал полдня.

Я собрал ферму.

Ту же самую ферму, которую мы семь раз собирали на плазе у казармы: две ноги, затяжка, бабка, подкосы, — только маленькую, из двух брусьев и двух досок, и собирал я её на полу этого зала, размечая мелом из собственного кармана. Ферма — это конструкция, которая перекрывает пролёт больше, чем длина её самой длинной детали, и в этом вся её прелесть. Я вытянул из своих четырёх с половиной шагов материала восемь.

Она получилась хорошая. Я ею гордился минут двадцать.

Мы подвели её к краю вдвоём — вернее, подвёл я, а фантом стоял и смотрел, — и она легла, и я снова прошёл по ней сам, и она даже не играла.

— Учти, — сказал я ему, — вторая у меня лучше первой. Я её считал.

Фантом ступил.

Ферма выдержала. Выдержал левый край расселины — он был на полметра ниже, и край этот, как я понял ровно на полсекунды позже, чем надо было, состоял из того же обломанного, растрескавшегося камня, что и всё остальное.

Кусок кромки размером с сундук отвалился и ушёл вниз вместе с моей фермой.

«Попытка 2 из 3. Неудача».

Вот тут мне стало по-настоящему нехорошо.

У меня остались две доски, верёвка и один костыль. Из двух досок мост через семь шагов не строит никто. И я ходил по этому залу, светил фонарём в стены, ругался вслух — громко, длинно и с удовольствием, — и фантом всё это время стоял на своём месте и ждал, и его молчание постепенно перестало меня раздражать и начало помогать.

Я сел на пол у стены, потушил фонарь и остался в полной темноте, и темнота эта была такая, в какой человек моей прошлой жизни не сидел ни разу: ни фонаря во дворе, ни лампочки в подъезде, ни телефона под подушкой.

Сидел я в темноте довольно долго, и это были, пожалуй, единственные за весь день минуты, когда мне совершенно нечем было себя занять и некуда было идти.

Я не думал про мост. Я вообще ни про что не думал, и в какой-то момент поймал себя на том, что просто слушаю: в этом зале не было ни ветра, ни капели, ни осыпающегося песка, ни одного из тех мелких звуков, которыми любое подземелье на самом деле набито доверху, и тишина стояла такая, какой не бывает нигде на земле. От неё в голове постепенно делалось очень просторно, и в эту просторную голову начали приходить вещи, которые в ней не помещались с самого моего приезда.

И вот в этой просторной голове у меня появилась одна простая мысль.

Дерево плохо работает на изгиб. Оно на изгиб работает ровно так, как показали мне две последние попытки: сначала прогибается, потом ломается в самом слабом месте, и слабое место всегда находит себя само. А хорошо дерево работает на сжатие, а верёвка — на растяжение. И вся моя профессия, вся до последней