Решётка и клятва - Cinder

Мачта не держится сама. Её держат ванты.

Я зажёг фонарь и пошёл смотреть на потолок.

Потолок был в шести метрах, и он был не гладкий: свод, тот же обломанный камень, и из него в нескольких местах торчали выступы и висели каменные клыки. Один такой клык висел почти точно над серединой провала.

Третью попытку я делал всю ночь, если в том месте была ночь.

Я забил последний костыль в трещину на своей стороне, забил его глубоко и криво, и полчаса потом сидел рядом и дёргал за него, и обстукивал, и слушал, как он отзывается, — костыль был последний, и второго шанса он мне не давал.

Верёвку через клык я закидывал с восьмого раза, обвязав конец доской для веса, и на седьмом разе сел на пол и минуту не мог дышать, а доска при каждом промахе падала на камень с таким звуком, что я всякий раз бежал проверять, не треснула ли она.

Потом я связал обе доски в узкий настил — не мост, а мостки, шириной в ступню, — и подвесил его на двух концах: один конец ушёл к костылю, второй через клык вернулся ко мне, и я его выбрал и закрепил, и сел на камень, и долго смотрел на то, что получилось.

Получилась не балка. Получился гамак.

Настил провисал посередине почти на полметра, и это было не дефектом, а смыслом: каждый шаг тянул верёвку, верёвка тянула клык и костыль, и вся нагрузка уходила не в кромку левого края, которая крошилась, а вверх, в камень, который простоял тут дольше, чем существует моя профессия.

На левый край я вообще ничего не оперел. Настил оканчивался в полушаге от него и висел.

— Иди, — сказал я.

Я не стал проверять собой.

Фантом шагнул на мостки. Они прогнулись, верёвка натянулась, клык над провалом скрипнул — и держал. фантом шёл медленно, не глядя вниз, и посередине провисание было такое, что он почти скрылся из виду, а потом стал подниматься.

На той стороне он ступил на камень и остановился.

«Попытка 3 из 3. Выполнено».

Я перешёл следом, и, честно говоря, это были самые длинные семь шагов в моей жизни, и в середине, в нижней точке, я на секунду остановился и посмотрел вниз, в темноту, и очень пожалел об этом.

Постаменты ждали меня ровно там, где стояли, и стояли они не кучей, а в ряд, на равном расстоянии, как расставляют вещи, которые кто-то собирается кому-то показать.

На первом лежала мерная цепь. Железная, в десять саженей, звено в палец, свёрнутая аккуратными кольцами, и на концевом кольце стояло клеймо. То самое.

На втором лежал отвес: свинцовая груша на шнуре, тяжёлая, тёплая на ощупь, отполированная чьими-то руками до блеска.

На третьем лежала киянка.

Деревянная, из плотной тёмной древесины, с рукоятью, вытертой посередине до того белого шёлкового блеска, какой бывает только у инструмента, которым работали каждый день много лет. Одна щека была разбита сильнее другой. Хозяин у неё был правша.

«Разрешено взять: 2».

Я стоял перед ними минут пять, и за эти пять минут успел передумать четыре раза, и каждый раз доводы были хорошие.

Цепь — это железо. Десять саженей кованого железа в крепости, где железа нет ни фунта, где скоб восемь и все восемь в деле, где Тед кует из корабельных болтов и каждый болт на счету. Цепью можно вязать, тянуть, мерить, растянуть поперёк ворот. Цепь — это вещь, которую я обязан взять, если я тут за двести пять человек.

Отвес — это навык, я это понимал, не зная ещё какой.

Киянка — это ничего. Это старый молоток человека, который умер неизвестно когда.

Я взял цепь и отвес, и пошёл к мосткам, и дошёл до самого края.

А потом вернулся, положил цепь обратно на её постамент и взял киянку.

Я не буду это объяснять. Я и себе не объяснил.

— Вот тут ты мне точно ничего не скажешь, — сказал я фантому.

Он стоял у постаментов и, кажется, смотрел на оставленную цепь, хотя смотреть ему было нечем.

Строчка пришла, когда я уже стоял на своей стороне и сматывал верёвку.

'Испытание пройдено.

Профессия «Конструктор» — уровень 3.

Открыт навык: «Отвес».

Вы видите отклонение конструкции от вертикали и направление, по которому уйдёт нагрузка'.

И следом вторая:

«Подмастерье получил профессию».

Я стоял с киянкой в одной руке и фонарём в другой и перечитывал эти две строчки, и вторая из них была мне почему-то важнее первой.

Наружу я вышел в трещину между ярусами.

Солнце стояло низко над водой — с той же стороны и на той же высоте, на какой я оставил его вчера вечером. «Малышка» стояла на якоре в бухте. От берега шла шлюпка, и в ней сидел Генри, и шлюпка эта отошла от борта, судя по расстоянию, минуту назад.

Я сел на камень и посмотрел на свои руки. Ладони были стёрты верёвкой в кровь вчера ночью, я это помнил совершенно отчётливо. Ладони были чистые.

Шлюпка ткнулась в песок.

— Мастер! — заорал Генри снизу, и заорал так, что я вздрогнул. — Мастер, у меня что-то случилось!

— Что?

Он бежал по склону, спотыкаясь, и добежал, и остановился передо мной, и лицо у него было такое, какого я у него не видел ни разу за всё время.

— У меня теперь есть, — сказал он и задохнулся. — Мастер, у меня теперь есть профессия. Прямо сейчас, минуту назад. Вот тут написано.

— И какая?

— Плотник, — сказал Генри. — Просто плотник. Первый уровень.

И заплакал.

Плакал он недолго и очень сердито, вытирая лицо тыльной стороной запястья и злясь на себя за каждую секунду, и я стоял рядом и не трогал его, и ни один из нас в эту минуту ничего умного не сказал.