Хороший остров 3 - Александр Лиманский

Я выпрямился и только тут почувствовал, что весь мокрый.

Чебу всё так же сидел на камне. Ко мне он так и не повернулся. Он смотрел на жаб на соседнем камне, а жабы смотрели на него, и никто из них не моргал. Я подождал. Чебу ни разу не моргнул.

— Ну ты, Чебу, даёшь, — сказал я ему. — Тебя тут чуть не съели, а тебе всё равно.

Чебу не ответил. Он даже ухом не дёрнул.

Леонид стоял над ящером, опираясь на дубину, и тяжело дышал, с присвистом. Он аккуратно поставил миску на песок у ямы, тентом кверху.

— Помню я этих, — сказал он. — Один такой на мне сидел. Тот, первый. Тяжёлый, сволочь, и пасть у него воняла. Я его тогда башкой о камень прикладывал, пока он не отпустил. А ты его, парень, палкой.

— Это копьё.

— Палка, — Леонид пнул ящера носком в бок. — Острая, ладно. А что, вкусный был. Я его тогда сам зажарил, все ели и спасибо говорили. Этого я тоже понесу. Рите на ужин, пусть порадуется.

— Тащи. Только целиком он в ведёрко не влезет.

— За хвост понесу, — Леонид присел и ухватил ящера у основания хвоста. — Ничего, мне не впервой.

Я вытер наконечник Зубочистки о песок и подошёл к Чебу.

Поднять его оказалось нетрудно: он почти ничего не весил. Он промок насквозь и мелко дрожал, а на руках сразу перестал смотреть на жаб и ткнулся мордой мне в локоть. Дрожь у него не проходила.

— Что, испугался? — спросил я. — Поздно пугаться. Дима тебе дома устроит.

Я взял миску у ямы. Под тентом жаба сидела тихо. Чебу её, по-моему, учуял: повернул голову к миске и потянулся к ней носом, но я отодвинул её подальше.

— Потом, — сказал я. — Это Инне.

Леонид уже шёл к лесу, волоча ящера за хвост, и туша оставляла на песке длинную борозду. Я пошёл за ним, держа Чебу на одной руке и миску на другой. Зубочистку пришлось сунуть под мышку.

Руки у меня были заняты, и это мне не нравилось. Если человек в гладких туфлях смотрел сейчас на нас из-за камней, вид у нас был самый подходящий: один волочит ящера, второй несёт зверька и жабу в миске.

Я обернулся на камни. Там было пусто, только жабы сидели на верхушках, и все до одной смотрели нам вслед.

Когда солнце уже клонилось к лесу, мы поднялись к Кольцу.

Дима выскочил из прохода нам навстречу, будто ждал там с обеда. Может, и ждал. Лицо у него было красное и опухшее: видно было, что он плакал и старался этого не показывать.

— Дядя Андрей! — закричал он ещё издали. — Чебу пропал! Я его с утра ищу, я везде смотрел, и у ручья, и за стеной, а его нигде… — тут он увидел, кого я несу, и споткнулся на ровном месте. — Ой.

— Держи своего бегуна, — я отдал ему Чебу. — Он сам нас догнал, у старого берега.

Дима прижал Чебу к груди обеими руками и уткнулся носом ему в загривок. Потом поднял голову и строго посмотрел на меня, совсем по-взрослому.

— Я его утром на камне оставил, у Моргунов, — доложил он. — Ненадолго, за водой сходить. Возвращаюсь, а его нет. Я думал, он к Инне пошёл, он к ней иногда ходит, когда ему плохо. Потом спрашивал всех. Женя сказал, что не видел, а Валера сказал, что видел, как он в проход шёл, только думал, что он со мной. Я хотел за ним вниз, а Женя не пустил. Сказал, вы так велели: никуда одному.

— И правильно сделал.

— Я знаю, — Дима шмыгнул носом. — А он зачем к вам пошёл?

— Это ты у него спроси.

Дима не стал спрашивать. Он погладил Чебу и тут же нахмурился: тот вывернулся у него в руках и потянулся мордой ко мне, к миске.

— Что у вас там? — спросил Дима.

— Синяя жаба. Руками не трогать, Чебу не давать.

У Димы округлились глаза. Он посмотрел на миску, потом на Чебу, который рвался к ней, и перехватил его покрепче.

Леонид прошёл мимо нас в проход, волоча ящера за хвост. У огня кто-то ахнул, а Рита поднялась от ведёрка.

— Это что ещё? — спросила она.

— Ужин, — сказал Леонид, бросив у ног ящера. — Парень его копьём, а я по башке. Порода проверенная, я его родственника в первую неделю жарил. Мясо белое, как курица, только жёстче.

Рита перевела взгляд с ящера на меня, а потом на своё ведёрко.

— Разделывать кто будет? — спросила она.

— Я буду, — сказал Леонид. — Нож дай.

Рита покосилась на Бориса. Борис на своём бревне достал из-за пояса нож и протянул Леониду, рукоятью вперёд.

— Вернёшь, — сказал он.

— Отдам, не боись. Мне твой нож без надобности, у меня своя дубина есть.

Инна сидела под навесом рядом с Валерой и что-то ему втолковывала. Валера лежал и слушал молча: его, похоже, уже не раз отругали. Увидев меня с миской, Инна замолчала на полуслове.

— Тебе, — я поставил миску перед ней. — Синяя жаба с камней у старого берега. Я её руками не трогал.

Инна развязала верёвку и приподняла край тента.

Жаба сидела на дне миски, как сидела на камне: подобрав лапы, с торчащими глазами. От света она не дёрнулась, только медленно повернула голову к Инне.

— Зачем? — спросила Инна, не отрывая глаз от жабы. — Я спрашиваю, чтобы понять, что ты от меня хочешь. Есть её никто не будет, надеюсь.

— Это точно. Мне нужно знать, что это за зверь. Аня видела их у ямы с камнями, и сегодня они опять сидели у ямы. Может, это случайно, а может, нет.

Инна кивнула. Отломив от навеса тонкую веточку и обтерев её о рубашку, она осторожно тронула жабу сбоку, у передней лапы.

Жаба не шевельнулась.

— Кожа влажная, — сказала Инна. Говорила она вполголоса, будто сама себе, как говорят у стола в клинике. — Плотная, по виду как у обычной жабы, только цвет… Бугорки за глазами крупные, это железы. У наших в них яд, у этой, я думаю, тоже, раз она такая яркая. Яркие обычно ядовитые, чтобы их не ели. Дышит ровно, горлом. Совсем не боится. Вот это странно: любой зверь в миске боится, а эта сидит, как дома. Я такую уже накрывала миской, ещё в первые дни, у ручья, только разглядеть тогда не успела.

Она тронула жабу ещё раз, под горлом.