Хороший остров 3 - Александр Лиманский

— Двоих дам, — сказал я.

Жерди снимали Гоша со Стасом и ещё двоих я выдернул от костра, а я взял на себя бурёнку.

Она за мной ходила и без недоуздка. Я встал у пролома, и она, пожевав губами, вышла ко мне сама, как выходит в сени корова, когда хозяйка звякнет подойником. Карина на всякий случай подошла с другой стороны.

— Ко мне она опять не идёт, — сказала Карина.

— Зато ты к ней идёшь, — сказал я. — Это тоже засчитывается.

Карина пожала плечами, но не ушла.

Бурёнка спокойно дошла со мной до новых колышков. Телёнок шёл за ней, тыкаясь ей под брюхо, а на полдороге увидел вросший в землю камень и упёрся всеми четырьмя ногами. Я не понял, испугался он камня или просто заупрямился.

Я его потянул правой рукой за шею. Телёнок присел на задние ноги и тянуть себя не дал.

— Да не так же, милый! — закричали откуда-то сбоку.

Нина Петровна лежала на носилках в тени навеса, куда её утром отнесли Гоша с Эдиком. Она приподнялась на локте и махала мне рукой так, будто я уводил со двора её собственную корову.

— Вы его за шею не тяните, вы уж простите старуху, — Нина Петровна покачала головой. — Тянете за шею, он и упирается, у него ж характер. Вы мамку его вперёд ведите, а его сзади под хвост подтолкните, он за мамкой и пойдёт. Я ж сорок лет со скотиной, милый, я их как облупленных знаю.

Борис сидел рядом с ней на чурбаке и строгал что-то ножом первого военного.

— Сорок лет, — хмыкнул он. — А корова у неё, между прочим, сама ходила, куда хотела.

— Ходила, потому что знала, куда ей надо! — Нина Петровна повернулась к нему на носилках. — Это ты, Боря, свои кладовки сорок лет запирал, а корова живая.

Их спор мог тянуться до вечера, поэтому я подошёл к телёнку сзади, наклонился и подтолкнул его правой рукой под хвост.

Телёнок прыгнул вперёд и поскакал к матери. Бурёнка мотнула головой и пошла дальше к колышкам.

— Вот! — сказала Нина Петровна всему лагерю. — Вот как надо!

— Вот, — согласился я. — Спасибо, Нина Петровна.

— Ой, да на здоровье, милый, — Нина Петровна легла обратно на носилки, и по лицу было видно, что она очень довольна. — Вы меня зовите, если что. Я хоть и не хожу, а голос у меня есть.

Борис промолчал и вернулся к своей деревяшке.

К полудню переставили жерди. Стас вбивал стойки обухом топора, а Гоша держал. Вязки ушло много, и Кира, когда пришла посмотреть, покачала головой.

— Травяной верёвки у меня больше нет, — сказала она. — Новая будет только к вечеру.

Стас подвязал последнюю жердь и подёргал её. Она держалась, и он остался доволен.

Пока ставили стойки, Гоша два раза успел сбегать к огню.

Там у него стоял свой поднос с мокрым песком, в котором он пальцем продавил ямки под наконечники. Смолу ему утром дал Сева, как я и обещал. Гоша подмешивал в неё серую шерсть кошки с толчёным углём, а потом щепкой, по одной заливал ямки.

— Это на пятый, — сказал он, когда я подошёл. — Если все выйдут, Валере будет шесть новых. Шерсть кончается, вот что плохо. Я завтра у гиены возьму, у той, которую Валера застрелил. У неё шерсть короче, но держать, наверное, тоже будет.

— У этой бери, — сказал я. — У тех двоих, с жабой, не надо.

— У тех двоих не надо, — повторил Гоша и показал мне большой палец, весь в смоле.

Аня с Эдиком вернулись, когда тень от большого дерева легла под самый ствол.

Я увидел их ещё с бугра. Они шли по мокрому песку, как я велел, и Эдик держался за Аней. Он нёс что-то в подоле майки, придерживая его обеими руками, и ступал осторожно, как официант с полным подносом по качающейся палубе.

— Докладываю, — Аня села у огня и вытянула ноги. — Вынесло мало, битый пластик да щепки. Нашли верёвку, но гнилую, она в руках рвётся, брать не стали. Ящика нет, можешь не спрашивать. Зато одна вещь тебе понравится.

— Вот, — сказал Эдик и высыпал из майки на гальку то, что нёс.

Там была пригоршня пластиковой мелочи, а поверх неё лежали очки.

Очки были разбиты: одно стекло вылетело совсем, а от второго остался краешек. Оправа была тонкая и металлическая, и одна дужка у неё погнулась. Видно, их долго било о камни.

— Это чьи? — спросил я.

— Не мои, — Эдик пожал плечами. — Я и в баре без очков работал. Наливал не глядя.

— И не мои, — сказала Аня. — Я таких ни на ком не видела, и на лайнере не помню. Может, их вообще никто из наших не носил. Мало ли кто там в очках ходил.

Я поднял очки за целую дужку и повертел.

Их хозяин был где-то в воде или на берегу, и я не знал, живой ли он. Помочь ему я сейчас ничем не мог, а вот его дужка мне пригодится.

Она была стальная и пружинила в пальцах. На конце у неё сидел пластиковый наконечник, который заходит за ухо, а под ним был ровный металлический прутик. Если такой заточить, выйдет игла.

— Борис, — позвал я. — Можно вас на минуту? Мне нужна игла.

Борис поднялся с чурбака не сразу. Он дострогал свою деревяшку и только тогда, прихрамывая, подошёл.

— Игла, — повторил он и взял у меня очки. — Из этого?

— Из дужки. Кончик заточить, а с другого конца ушко.

Борис повертел очки, как вертел, наверное, у себя в школе сломанную указку, которую ему принесли чинить. Потом сжал дужку пальцами и туда-сюда погнул.

— Сталь, — сказал он. — Не алюминий, и то хорошо. Заточить заточу, у меня камень есть. С ушком сложнее. Ни сверла, ни шила, пробивать придётся ножом.

— Ножом и пробивайте.

— Ножом, — хмыкнул Борис. — Я в школе всю жизнь без нормального сверла прожил, мне не привыкать.

Он сел обратно на чурбак, рядом с носилками Нины Петровны, и принялся за дело.

Дужку он выломал из оправы и зубами сдёрнул с неё пластиковый наконечник. Выпрямлял он ее долго, катая рукоятью ножа по плоскому камню, а потом точил на мокром, подсыпая песок из ручья и поливая водой из миски. Нина Петровна с носилок давала ему