Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

Горан смотрит на поле с телеги долго, потом говорит, ни к кому не обращаясь:

— Своё сеют. Не городское. Городское-то вдвое даёт, а то и вчетверо. Его у купца брать надо, а им брать не на что.

По полю ходят люди с вёдрами. Три бабы, старик и двое мужиков. Носят воду от ручья, что течёт у края поля, медленно, с остановками, и льют не ведром, а горстью, под каждый корень отдельно, будто боятся пролить лишнее. Солнце стоит высоко, жара такая же, как дома, только дома поле поливает вся деревня с бочкой, а здесь шестеро с вёдрами. Этого не хватит. По тому, как они ходят, не поднимая голов, не торопясь, видно, что они тоже это знают. И всё равно льют.

Один из мужиков замечает нас. Он ставит ведро на землю и стоит, глядя на телегу, и не двигается, пока мы не подъезжаем совсем близко. Он худой, высокий, лицо у него серое, с запавшими щеками, а руки до локтя в засохшей грязи.

— Вы откуда? — спрашивает он. Голос у него хриплый, будто он давно ни с кем не разговаривал.

— С Печищ, — говорит Горан. — Через Глухую Воду. Староста ваш где?

Мужик долго смотрит на него, потом на Радима, на меня, на Ждана. Будто не верит, что мы на самом деле есть.

— У колодца, — говорит он наконец. — большая изба слева от колодца его.

* * *

Старосту зовут Хотен. Он стар, сед, но не немощен, плечи у него широкие, руки тяжёлые. Когда мы подходим, он стоит у колодца, держась за ворот, и тяжело дышит. Потом его схватывает кашель, долгий, глубокий, он сгибается над срубом и кашляет, пока лицо у него не становится багровым. Мы ждём. Когда кашель отпускает, он выпрямляется и вытирает рот ладонью.

— Гости, — говорит он, разглядывая нас. — Давно у нас гостей не было. С весны, пожалуй.

— Горан я, староста Печищ, — говорит Горан. — А это мои. Ярек, Ждан. А это Радим, тёсовский, Завидов сын.

— Завидов, — повторяет Хотен. — Слыхал. Далеко же вас занесло.

Я достаю из-за пазухи Стешину тряпицу и протягиваю ему.

— С Глухой Воды, — говорю. — Стеша, вдова тамошняя, велела отдать. Сказала: если живы.

Хотен берёт тряпицу. Держит её на ладони, как я держал тогда на Глухой Воде, будто проверяет на вес. Потом развязывает узел, медленно, пальцами, которые плохо слушаются, и смотрит на то, что внутри. Соль серая, крупная, комками. Он смотрит на неё долго. Потом завязывает обратно, так же медленно, и прижимает тряпицу к груди.

— Живы, — говорит он. — Покуда живы.

Нас ведут в избу. Изба у Хотена большая, бревенчатая, старая, с покосившимся крыльцом, но крепкая, и в ней прохладно. По дороге я смотрю на улицу и на людей, которые выходят посмотреть на чужих. Выходят они медленно, из-за плетней, из дверей, и встают поодаль. Взрослых человек двадцать, может, двадцать пять. Детей немного, и все малые: у одной бабы на руках грудной, рядом с другой мальчишка лет пяти, ещё двое, может, шести-семи, сидят на плетне. И старики. Стариков больше, чем я ждал.

Я не сразу понимаю, что не так. Понимаю, когда вижу, кто носит воду от колодца к избам: та же баба, что поливала поле, и тот же старик, сгорбившись под коромыслом. У нас воду носят мальчишки и девки, Берт, Жур, Ян, все, кому лет двенадцать-пятнадцать, это их дело, взрослых на него не ставят. Здесь таких нет. Ни одного. Между малыми, что сидят на плетне, и взрослыми, что стоят у изб, пусто.

Хотен садится за стол, Горан напротив. Ждан с Радимом у двери, я у стены. Баба, видно, жена старосты, ставит на стол миску с варёной репой и кувшин воды и уходит к печи, не садясь.

— Мяса нет, — говорит Хотен, — не обессудьте. Охотников у нас не осталось.

Горан молча развязывает свой мешок. Там остался тетерев, которого Радим поймал вчера, ощипанный, завёрнутый в лопух. Горан кладёт его на стол перед Хотеном.

— Детям, — говорит он.

Хотен смотрит на тетерева, потом на Горана. Ничего не говорит, только кивает и передаёт его жене через плечо. Та берёт его обеими руками и уходит с ним к печи.

— А что с охотниками? — спрашивает Горан.

Хотен не отвечает. Он смотрит в стол, и пальцы у него лежат на тряпице с солью, которую он так и не выпустил из рук. Отвечает за него жена, от печи, не оборачиваясь.

— По весне пробовали их в пещеру, — говорит она. — Всех, кто в возраст вошёл, в один раз. Мяса не было с зимы, думали, хоть кто охотником выйдет. Охотники наши старые померли, а молодых не было. Вот и повели. — Голос у неё ровный, будто рассказывает она про погоду. — Только погубили всех.

В избе становится тихо.

— Всех? — спрашивает Горан.

— Всех, — говорит она. — Девятерых. Внук наш тоже.

Хотен поднимает голову и смотрит на жену, и она замолкает. Больше она ничего не говорит, и никто ничего не спрашивает.

Ждан у двери поворачивается и выходит. Я вижу в окно, как он подходит к нашей телеге и начинает поправлять упряжь, затягивать ремень, который затянут и так, перебирать вожжи. Радим садится на лавку у двери и смотрит в пол, в одну точку между своими лаптями. Горан кладёт обе ладони на стол, ладонями вниз, и долго не поднимает головы.

Весной, когда в пещеру повели девятерых, подстанция здесь, должно быть, уже стояла в критическом режиме. Наша, когда я пришёл в неё первый раз, тоже стояла в критическом, и роль, которую она выдала Ждану, была тупиковой, голодной: только допуск в Зону, ничего больше. Ждана она хотя бы не тронула. Что делает с людьми пещера, которая тянет на себя всё, что может достать, я не знаю.

— Пещера ваша где? — спрашиваю я.

Хотен смотрит на меня впервые с тех пор, как мы сели. Долго.

— За карьером, — говорит он. — А тебе на что?

— Поглядеть. Я пещеры знаю. У нас своя есть, я в ней бываю.

— Бываешь, — повторяет Хотен. — И живой ходишь.

— Хожу.

Он