Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

— Он знает, — говорит Горан. — Он у нас завод поднял, что плитку делает. И у Завида лесопилку. Пускай поглядит.

* * *

Дорога к пещере идёт мимо карьера. Карьер я вижу издали: большая выемка в склоне холма, рыжая, будто ржавая, с отвалами по краям, тоже рыжими, заросшими уже понизу травой. Тропинки по отвалам ещё видны, натоптанные, но давно не хоженые. От края карьера тянутся старые колеи, глубокие, в глину, от тачек, наверное, и ведут они к глыбе, что лежит у дальнего края. Глыба такая же, как наша формовочная или тёсовская, во мху по макушку.

Завод. Руда отсюда шла в чушки, железо, сказал Хотен, когда мы проходили мимо. Ещё при его деде. Внутрь я не иду: и так понятно, что этот висит на той же подстанции, что и кожевенный на Глухой Воде, и что питания ему нет никакого.

За карьером тропа поднимается в лес, и Хотен останавливается. С ним ещё двое мужиков, тот, что встретил нас у поля, и другой, помоложе, с перевязанной рукой. Они останавливаются тоже, у последней сосны, перед тем как тропа уходит дальше в подлесок.

— Туда, — говорит Хотен и показывает рукой. — Шагов двести. Мы дальше не ходим.

— Не ходите?

— Больше не ходим, — говорит он. — Сам иди.

Ждан стоит рядом со мной. Он берёт меня за рукав, как берёт, когда мы уходим в Зону, и держит.

— Я с тобой, — говорит он.

— Нет, — говорю я. — Ты останешься с Гораном. Я схожу, погляжу и вернусь.

Ждан не отпускает рукав. Смотрит на меня снизу вверх, и губы у него сжаты в нитку.

— Ждан, — говорю я тише. — Я вернусь. Это не наша пещера, тебя она не знает. Меня, может, тоже не знает, но меня хоть пустить может.

Он держит ещё немного, потом разжимает пальцы. Горан кладёт ему руку на плечо и отводит назад, к соснам.

Тропа короткая. Подлесок по обе стороны густой, и чем дальше я иду, тем гуще: молодые ели, по плечо, по голову, а между ними папоротник. Никто его здесь не обламывал, тропа заросла, и я раздвигаю ветки руками. Потом подлесок расступается, и передо мной скала.

Вход в неё такой же, как у нашей пещеры, только шире: тёмная арка в камне, высотой в два моих роста. У входа трава, нетронутая, никем не примятая с весны, и она стоит высоко, до пояса, по самый порог.

Вторым зрением я вижу то, чего глазами не увидеть. Фон вокруг входа не лежит ровно, как в лесу, и не проседает, как у камней. Он движется. Медленно, со всех сторон, ровным густым потоком, он течёт к арке и уходит внутрь, в темноту, как вода уходит в сток.

Я делаю шаг.

Интерлюдия. Печищи

Воду начинали возить затемно, пока над полем ещё стоял ночной холод. Кузьма крутил ворот у колодца, Берт с Журом принимали бадью и опрокидывали её в бочку на телеге, и Буланка, за лето отъевшаяся, стояла спокойно, изредка нетерпеливо стукая копытом. За телегой шли с вёдрами все, кто мог держать ведро, каждый к своей полосе, и к полудню по всему полю, от огородов до самого ельника, земля темнела от воды полосами.

Хлеб стоял высокий. Городское семя, за которое весной отдали купцу камни, взошло так, как здесь не всходило на памяти даже самых старых. Колос был тяжёлый, клонился, и мужики, выливая ведро под корень, разгибались и брали колос в пальцы, мяли, прикидывали на вес.

— Хорошо стоит, — сказала баба с соседней полосы, хотя ее никто не спрашивал. — Зимой хлеба наедимся, досыта, а не как в те года, когда по весне лебеду варили.

К полудню солнце стояло над полем высоко и жара стала такая, что полив бросили до вечера.

Прохора на поле не было. Он ещё до света ушёл с Панкратом в ельник за дальним краем поля и метили они там деревья, какие годились на сруб: снимал топором полосу коры в ладонь шириной, и на светлой древесине оставалась мокрая отметина.

* * *

Дарин вернулся на пятый день, к вечеру, с возом досок и двумя тёлками на верёвке. Тёлок увели к Силану, в хлев нового дома, доски сгрузили в сарай. У колодца Дарина обступили, и он, ещё не умывшись, с дорожной пылью на лице, рассказывал.

— Пилит она, — говорил он. — С утра пустит, и до полудня пилит, одно бревно за другим, а доски с другого бока выходят, ровные, хоть сейчас клади. Весь овраг брёвнами завален был, так за три дня половину перепилили.

— А наши что там делают?

— Ярка с Жданом к дальним камням ходят, с ихними охотниками. Я с ними раз пошёл, так меня лес не пустил. — Дарин помолчал и потёр нос, будто опять почувствовал там кровь. — На дереве сидел, ждал. А они дошли. И Ждан дошёл.

Ярина стояла поодаль, у корыта, и полоскала бельё. Пока Дарин рассказывал про лесопилку, она не поднимала головы. Когда он сказал, что Завид ходит, только с палкой, она выпрямилась, взяла из корыта рубаху и стала выкручивать, сильно, двумя руками, так, что ткань затрещала. Потом бросила рубаху на край корыта и снова наклонилась над водой.

— Говорил он что про неё? — спросила одна из баб, кивнув на Ярину.

— Ничего не говорил, — ответил Дарин. — со мной по крайней мере.

Наутро он нагрузил плитку, сколько поместилось в телегу, и уехал обратно. Через два дня в деревню пришла чужая телега с худой лошадью, а за ней на верёвке четыре рыжие тёлки, все со звёздочками на лбу. Долговязый парень, вихрастый, спросил где тут найти Грача, который на ногу хромает, и Силана, который с самострелом. К Силану его отвели всей улицей. Силан вышел заспанный, после ночного дозора, с самострелом в здоровой руке, и Грач подошёл следом, на посохе.

— Векша я, с Глухой Воды. Староста ваш, Горан, велел вас найти и сказать слово в слово. — Парень сосредоточился, замолчал, подняв глаза, и лишь затем проговорил. — «Новый дом хорош вышел, в других деревнях нет такого».

Грач и Силан переглянулись. Силан хмыкнул и опустил самострел.

— Ну, раз нет такого, так говори, чего Горан велел.

— Тёлок вам привёл,