Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

Миска опустела за полминуты. Медоед вылизал её, отпихнул носом и посмотрел на Олесю.

«…белое… она даёт… ещё… ещё белое…»

— Он добавки просит, — перевёл я. — У тебя.

— У меня? — Олеся засмеялась. — Почему у меня, это же Жаннин творог.

— Потому что ты миску держала. Для него ты теперь главная по белому.

Олеся достала из кармана куртки ложку, завёрнутую в салфетку, и банку, в которой было ещё с полкружки творога. Она, оказывается, взяла запас. Когда медоед посмотрел на ложку, Олеся поднесла её к нему, не выпуская из руки. Я напрягся, но медоед аккуратно, одними губами, снял творог с ложки и дочиста ее облизнул.

«…она хорошая… белое… ещё…»

— Всё, бандит, хватит, — Олеся показала ему пустую банку. — Остальное вечером. Миш, ты чего так смотришь?

— Ничего, — я покачал головой. — Он у меня с ложки не берёт. Он у меня из рук вообще ничего не берёт, только из миски.

— Значит, я обаятельнее, — с достоинством сказала Олеся и закрыла дверь в парилку.

Я быстро осмотрел волчицу. Она стояла на трёх лапах, а четвёртую, с культёй, уже ставила на пол, неуверенно, но ставила. Когда я прощупал лапу над культёй, она дёрнулась, но зубы не показала. Ядро под ладонью было ровное, спокойнее вчерашнего. Олеся тем временем налила ей свежей воды и отодвинула пустую миску, чтобы волчица не опрокинула её лапой.

Обход занял у нас минут двадцать. Один я провозился бы час.

— Видишь, — когда мы вышли из бани и я задвинул засов, довольно протянула Олеся. — Вдвоём быстрее. Я же говорила.

— Признаю, — я проверил засов ещё раз.

Жанна стояла на крыльце, держа в каждой руке по корзинке. Корзинки были плетёные, старые, с потемневшими ручками.

— Держите, — она спустилась к нам. — Это мамины ещё. В лес далеко не ходите, за ручьём болото. Грибы на нашей стороне есть, Максим вчера принес белых.

— Миш, ты слышал? — Олеся с уважением взяла корзинку. — Белые. Ты вообще понимаешь, что такое белые грибы? Собирайся, пока Максим их все не вынес.

* * *

Мы пошли за грибами в лес за огородами, туда, куда показала Жанна. Пуховик шёл на поводке-рулетке у моей ноги и всем своим видом давал понять, что поводок ему не нужен, но раз мне так спокойнее, он потерпит. Шторм остался в доме, на Олесиной подушке, и провожать нас не вышел.

Лес начинался сразу за последним забором. Ели стояли редко, между ними рос черничник, а под ногами было мягко от мха и хвои. Олеся шла впереди и очень внимательно смотрела под ноги.

— Вот, — она присела. — Подберёзовик. Видишь, ножка в чешуйках? А вон там, у ёлки, моховик. Миш, ты чего стоишь?

— Я смотрю, — оправдался я. — Я учусь.

— Ты не учишься, ты гуляешь. Ищи давай.

Я честно искал. Я находил сыроежки, которые Олеся браковала, потому что они крошились, и один раз корень, очень похожий на шляпку. Через полчаса у Олеси в корзинке лежало десятка два грибов, а у меня одна сыроежка, и та сломанная.

Потом я увидел мухомор.

Он стоял на краю полянки, крупный, ярко-красный, с белыми пятнами. Я ему обрадовался.

— Вот, — я показал на него ножом. — Этот я знаю.

— Этот все знают, — вздохнула Олеся. — Не трогай.

— Я и не трогаю. Я им восхищаюсь. Ты знаешь, что в нём два вещества, иботеновая кислота и мусцимол? Кислота, когда гриб сохнет, переходит в мусцимол, и он бьёт по рецепторам в мозге. Человек возбуждается, следом засыпает и видит такое, чего лучше бы не видел. Высока доза не смертельная, это тебе не бледная поганка, но отравление тяжёлое, и у детей бывают судороги. А северные народы его, между прочим, специально…

— Миш, — сказала Олеся.

— Что?

— Мы на отдыхе. Ты мне читаешь лекцию про мухомор.

Я подумал и признал, что так оно и есть.

— Это не лекция, — запротестовал я. — Это я делюсь радостью. Я нашёл гриб.

Олеся засмеялась и пошла дальше, а я пошёл за ней. Минут через десять мне повезло по-настоящему: под ёлкой, во мху, стоял подберёзовик. Ножка в чешуйках, бурая шляпка, всё как говорила Олеся. Я срезал его ножом и положил в корзинку.

Пуховик подошёл, сунул туда нос и понюхал мой подберёзовик. Шляпка тут же покрылась белым налётом. Я вынул гриб: он был твёрдый, холодный и звякнул о лезвие ножа.

— Пуховик, — укоризненно протянул я. — Это зачем?

«…холодный… мой… нельзя…»

Я понял не сразу. Потом сообразил: гриб пах мной, а то, что пахнет мной, по мнению Пуховика, надо беречь, а беречь он умел одним способом. Чужим, Олесиным, грибам он такой чести не оказывал.

— Он их консервирует, — заглянув ко мне в корзинку, сказала Олеся. — Тебе на зиму. Заботливый.

— Я ему вечером объясню, что до зимы ещё далеко, — я положил подберёзовик обратно, и он звякнул о дно. — Хотя нет, не объясню. Он всё равно сделает по-своему, как с пледом.

Дальше так и пошло. Каждый гриб, который я находил, Пуховик проверял носом и замораживал. Через час у меня в корзинке лежало семь заиндевевших грибов, звякавших друг о друга. У Олеси грибов было в пять раз больше, но её грибы не звякали.

У ручья Олеся остановилась, чтобы переложить корзинку в другую руку. Ручей был узкий, тёмный, бежал по камням, а дальше, за ним, лес редел и переходил в ровную низину, рыжую от мха, с редкими кривыми берёзками. Это и было болото, про которое говорила Жанна.

Со стороны болота кто-то крикнул. Крик был короткий, мужской, и оборвался.

Пуховик вскинул голову и рванул поводок так, что я едва устоял.

* * *

Едва перешёл ручей, я увидел Максима. Он был метрах в пятнадцати от края леса, посреди рыжего мха. Над мхом торчали только его плечи и голова в шапке. Вокруг него темнела вода, неровным пятном, шагов пять в поперечнике. Одну руку он держал над головой, сжимая в ней капкан с цепью.

— Стой! — увидев нас, он крикнул. — Доктор, не лезь! Тут всё ходит! Я сам!

Сам он не мог. Я это видел и отсюда. Он пробовал дотянуться свободной рукой до края мха, но стоило за него взяться, край прогибался и уходил под воду. С каждым движением его затягивало глубже. Вода была ему уже по грудь.

— Олеся, стой здесь, — сказал я. — Ни шагу дальше этой берёзы.

— Миш…

— Ни шагу.