Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

Я сунул ей поводок и пошёл к Максиму. Первые шаги мох держал и пружинил под ногами. Потом он начал проседать. Вокруг ботинок выступила вода. На следующем шаге правая нога сразу, рывком, ушла по колено. Я выдернул её, едва не оставив ботинок, и отступил на твёрдое.

Так я до него не дойду. До края окна было метра четыре. Мох у края был совсем тонкий, плавающий, держался на воде, как корка на киселе. На такой корке человек моего веса провалится раньше, чем успеет протянуть руку.

Когда лежишь, вес распределяется по всему телу. Лёжа я, может быть, и дополз бы, но у самого окна совсем не было корки, одна вода. Мне нужно было, чтобы у самого окна стало твёрдо.

Вчера на рыбалке Пуховик сделал вокруг поплавка лёд. Тонкий, корочкой, но лёд. Я тогда смеялся, Олеся тоже, а окунь всё равно клюнул.

Я обернулся. Пуховик стоял у берёзы, натянув поводок, и смотрел на меня. Он рвался ко мне всем телом, Олеся держала поводок двумя руками и упиралась ногами в корень.

— Олеся, — позвал я. — Отстегни рулетку от ошейника. Вытяни до конца ленту, корпус обмотай вокруг берёзы, на два оборота. Карабин брось мне.

Она поняла сразу и ничего не спросила. Пуховик, освободившись, подбежал ко мне и прижался к ногам, а Олеся, обмотав рулетку вокруг ствола, кинула мне карабин. Я поймал его и намотал ленту на запястье.

— Пуховик, — я присел перед ним и взял его морду в ладони. — Слушай меня. Сюда не ходи. Ты тяжёлый, ты провалишься. Ложись тут, на краю. А когда я скажу, сделаешь холод. Как вчера у поплавка. Вот там, предо мной.

Я толкнул к Пуховику через эмпатию то, что видел сам: воду у края окна и на ней белое, твёрдое, ровное. Он лёг на мох, на самом краю, где тот ещё держал, и вытянул передние лапы.

Я лёг на живот и пополз.

Мох подо мной прогибался, но держал. Ледяная вода сразу пропитала куртку и свитер. Через минуту я перестал чувствовать живот. Я полз, раскинув руки, и считал про себя: метр, полтора, два. Сопряжение держится на три-четыре метра, дальше сигнал теряется. Значит, до Максима мне нужно доползти раньше, чем я слишком далеко отползу от Пуховика. Окно было как раз на пределе.

— Пуховик, — не оборачиваясь, сказал я. — Давай. Холод.

За спиной у меня стало холодно, будто открыли дверь в зимний двор. По воде у края окна пробежала белая рябь и застыла. Тонкая и матовая корка, пошла от мха к Максиму. Я видел, как она растёт, сантиметр за сантиметром, и как под ней темнеет вода.

Я перенёс вес на руки и пополз по льду.

Лёд трещал под каждым моим движением, но держал. Я полз дальше, не останавливаясь, потому что остановиться значило провалиться. Максим смотрел на меня, белый, с синими губами. Капкан у него в поднятой руке дрожал.

— Бросьте капкан, — велел я. — Обе руки мне.

— Не брошу, — стуча зубами, выговорил Максим. — Тут дети за клюквой ходят. Он насторожённый был. Я его снял.

— Тогда давайте одну.

Я протянул руку и схватил его за ворот куртки. Ткань была мокрая и тяжёлая, но пальцы держали.

Сигнал Сопряжения слабел: Пуховик там, на краю, был от меня уже дальше, чем нужно. Лёд под моими локтями пошёл трещинами.

— Олеся! — крикнул я. — Тяни!

Подо мной лопнул лед. Я ушёл по грудь в воду. От холода у меня перехватило дыхание. Ворот я не отпустил. Лента на запястье дёрнулась и натянулась. Олеся у берёзы тянула её, перехватывая руками, упираясь ногами в корни, и меня потащило назад, к краю, по остаткам льда, а за мной, за ворот, потащило и Максима. Его вытянуло из воды по пояс, потом по колени.

— Вдвоём быстрее, — выдохнула Олеся, перехватывая ленту ещё раз. — Я же говорила!

Через минуту мы с Максимом лежали на твёрдом мху у края леса, насквозь мокрые, и дышали. Пуховик лежал рядом со мной, прижавшись боком к моему плечу. Олеся стояла над нами с рулеткой в руках и ничего не говорила.

Я перевернулся на бок и взял Максима за запястье. Пульс частил, но был ровный, без пропусков. Губы у него были синие, а сам он крупно, неудержимо, трясся всем телом. Это меня обрадовало. Пока человек трясётся, его тело ещё само борется за тепло.

Капкан он так и держал в руке. Цепь лежала на мху рядом с ним.

* * *

Обратно мы шли медленно. Я был мокрый по шею, вода в ботинках хлюпала при каждом шаге. У Максима не было одного сапога, он остался в болоте.

Максим шёл в мокром носке по мху и хвое, не жалуясь, только время от времени поджимая пальцы. Капкан он нёс на плече, намотав цепь на руку.

— Быстрее, — поторопил я. — Идём быстро, так греемся на ходу. Остановимся, станет хуже.

— Я иду, доктор, — Максим лязгнул зубами. — Я иду.

Пуховик медленно шёл рядом со мной без поводка. Он не отставал, но и не забегал вперёд, как обычно, а держался у моей ноги так плотно, что я всё время задевал его коленом. Потрогав его загривок, я через ладонь и через Сопряжение почувствовал Ядро. Оно стучало чаще, чем утром, и слабее. Пуховик отдал на эту корку много, но далеко не всё. До вечера отлежится.

«…холодно было… я сделал… устал… ты рядом…»

— Молодец, — я почесал его за ухом. — Ты всё сделал. Дома отоспишься.

Олеся шла впереди с обеими корзинками. Свою она несла в правой руке, мою в левой. Мои заиндевевшие грибы звякали на каждом шагу.

Перед самым огородом Максим остановился и, не глядя на меня, переложил капкан на другое плечо.

— Доктор, — сказал он. — Ты это. Спасибо.

— Пожалуйста, — отмахнулся я. — Идёмте, Максим. Потом поговорим, в тепле.

— Нет, ты послушай, — он мотнул головой. — Я тогда на овраге ушёл. Первый. Все остались, а я ушёл. А ты сейчас полез. Ты ж мог тоже… Тут глубина знаешь какая? Там дна нет, там Юхан корову утопил в позапрошлом году, со всеми рогами.

— Знаю, — сказал я. — То есть про корову не знаю. Но что дна нет, понял. Идёмте. У вас губы синие.

Максим посмотрел на меня, хотел сказать что-то ещё и не сказал. Мы пошли дальше.

От калинки нас увидела Жанна. Она выронила ведро, которое несла, и пошла нам навстречу быстрым шагом, а под конец, тяжело переваливаясь в галошах, подбежала. Оглядев Максима сверху донизу,