Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

Тёлок завели в хлев, Силан достал из-за пояса ключ от амбара, и Лука с Яном вынесли пять мешков. Векша стоял у телеги и смотрел не на мешки, а на дом: на два яруса, на окна наверху, на трубу, из которой шёл дым, хотя на дворе было жарко. Марта увела его к себе и поставила перед ним миску каши с салом, и он ел молча, много, низко наклонившись над миской.

* * *

Кира ходила к Грачу каждый день. Утром она клала амулет на подоконник в средней горнице, на солнце, и, пока он лежал, варила травы, кормила Зорика, помогала Олёне с хлебами. После полудня брала камень с подоконника, сжимала его в ладони, и шла через всю деревню, с корзиной трав на локте.

У колодца она остановилась, поставила корзину на сруб, развязала платок и завязала его снова, туже, хотя он и так сидел ровно. Две бабы с вёдрами переглянулись.

— К Грачу, Кирушка? — спросила одна.

— К Коршу, — сказала Кира, взяла корзину и пошла, не оглядываясь, а бабы смотрели ей вслед, пока она не свернула за колодец.

Изба у Грача стояла в стороне от прочих. Была она невелика, но построена с умом: стены толстые, из брёвен в обхват, печь посередине, и тепла она держала столько, что зимой, говорили, в ней можно было спать без шкуры. Пол был земляной, но утоптанный годами так, что звенел под каблуком, как камень, и Грач каждое утро подметал его веником из полыни. Пахло в избе дымом, кожей и травами, которые Кира сушила под потолком уже вторую неделю.

Грач поднялся ей навстречу, взял с шестка кружку, накрытую дощечкой, и протянул ей, держа обеими руками, будто боялся расплескать.

— На вот. Ты целый день на ногах. Думал, с дороги попьёшь.

Кира взяла кружку и сняла дощечку. Отвар был тёмный, почти чёрный, и пахло от него так, что она сразу узнала связку: ту, что висела крайней у печи, для Коршева живота, горькую, её и по щепоти класть надо. Грач, видно, взял от души, на глаз, полную горсть.

Кира отпила. Горечь свела ей рот так, что заслезились глаза, но она допила до дна, не отрываясь, и поставила кружку на стол.

— Добрый отвар, — сказала она.

Корш на лавке хмыкнул. Грач на него даже не посмотрел. Сидел тот на лавке у окна, подложив под спину свёрнутую шкуру. Желтизна с него сходила. Белки ещё оставались мутными, но кожа на лице была уже не жёлтая, как старая кость, а просто бледная. Перед ним стояла миска с кашей, полупустая, и ложку он держал твёрдо.

— Ешь, ешь, — сказала Кира, ставя корзину. — Ложку оставишь, так я сама тебя кормить стану.

Корш хмыкнул и доел. Она села рядом, и долго вела камнем над его животом, от рёбер вниз и обратно, закрыв глаза. Тёмное, что весной стояло у него под рёбрами, будто пролитый дёготь, теперь светлело, и края у него были уже не рваные, а гладкие.

— Когда встану? — спросил Корш, не поворачивая головы.

— Ещё неделю лежать будешь. Потом встанешь. А там и в лес пойдёшь, коли не будешь торопиться.

— Неделю, — повторил он и закрыл глаза.

Дверь стукнула, и вошёл Ушак. Рубаха на нём была мокрая от пота, на лице улыбка до ушей, а на плече висел заяц, связанный за задние ноги, крупный, серый. Ушак прошёл к столу, где сидел Грач, и положил зайца перед ним.

— Сам взял. Лом велел нести тебе.

Грач взял зайца за ноги, взвесил на руке.

— Добрый. Где взял?

— За ручьём, в ольшанике. Силком.

— Силком, — повторил Грач и положил зайца обратно. — Неси Силану. Горана нет, он за него делит.

Ушак кивнул, взял зайца и вышел. Уши у него, когда он проходил мимо Киры, светились на солнце розовым и Кира проводила его глазами и улыбнулась. Корш уже спал. Кира пересела к Грачу. Он вытянул больную ногу на лавку, и она закатала ему штанину выше колена. Рубец на бедре, там, где сидела стрела, затянулся, розовый, ровный, а ниже шла старая неровность, где кость когда-то срослась криво.

Она повела камнем над бедром. Охотник смотрел на неё, а не на ногу.

— Как в новом доме-то? Обжились?

— Да уж получше, чем на соломе на полу спать. Пол деревянный, тёплый. Зорик по нему босой бегает, с утра до вечера, я его поймать не могу. — Она улыбнулась, не открывая глаз. — Ярка ему маленькую печку обещал, так он на ней спать хочет, а она ещё не топлена.

Грач усмехнулся. Потом поднялся, проковылял к полке у двери и вернулся с чем-то длинным, завёрнутым в лыко. Развернул и положил Кире на колени. Это было копьецо, маленькое, в рост ребенка: ольховое древко, гладко оструганное, и конец, обожжённый на огне до черноты, чтобы не размочалился. Такие Силан давал своим парням, только это было вдвое короче.

— Малому, — сказал Грач. — Пусть с парнями бегает, не с пустыми руками.

Кира повертела копьецо в руках. Древко было обглажено так, что ни одна заноза не цеплялась за пальцы, и видно было, что над ним сидели не один вечер.

— Сам отдай, — сказала она. — Приходи к нам. Посидишь, дед тебе рад будет. А малый и подавно.

Грач долго молчал.

— Приду, — сказал он наконец и снова сел, вытянув ногу. Кира положила копьецо на лавку рядом с собой и опять повела камнем над бедром, ниже, туда, где под рубцом шла старая кривизна.

— Кто тебе её правил тогда?

— Никто. Сама срослась.

— Больно было?

— Давно дело было, уж и не помню, — сказал Грач и помолчал. — Какая уж разница теперь. Больше он ничего не сказал, и она не спросила. Только задержала камень на кривом месте дольше, водя вдоль кости.

— А Ждан мой там, с ними, — сказала она погодя, тише. — В такую даль. Ночами не сплю, всё думаю, как он там, в лесу, где давит.

— Ярка его не бросит. И Горан при них.

— Знаю. — Она вздохнула. — Знаю, а всё одно не сплю.

Грач посмотрел на её закрытые глаза, на камень в её руке, который шёл над его ногой медленно, будто сам знал,