Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

— Ты вот глаза закрываешь, — сказал он. — Что ты там видишь?

— Кость вижу, где срослась. Жилы вижу, кровь по ним идёт.

— И меня самого видишь? Насквозь?

— Насквозь.

— Ну и что там?

Кира помолчала, ведя камнем.

— Сердце у тебя колотится, как у зайца в силке, — сказала она просто, тем же голосом, каким говорила, где жар и где гной. — Счас смотрю и вижу как колотится.

Только сказав, она открыла глаза. Щёки у неё пошли красными пятнами, до самых ушей, и она уставилась на камень, будто это он проговорился, а не она.

Грач засмеялся. Тихо, коротко, будто сам удивился этому звуку, и Кира подняла на него глаза. Смеющимся она его не видела ни разу, ни на тракте, ни на заимке, ни здесь.

Она опустила камень и положила ладонь ему на колено, проверить, нет ли жара. Жара не было. Когда она хотела убрать руку, Грач накрыл её ладонь своей, широкой, тёмной, с жёсткими мозолями, и держал. Кира не отнимала. Она сидела, не двигаясь, и смотрела на их руки на его колене, а потом подняла глаза на него. Грач смотрел на неё прямо и молчал.

У окна Корш дышал ровно, слишком ровно. Кира скосила глаза. Веко у Корша дрогнуло.

Она осторожно высвободила руку, встала и начала собирать травы в корзину. Делала она это быстро и слегка суетливо, отчего одна связка упала на пол. Грач поднял её и протянул ей.

— Завтра придёшь?

— Приду. Корша-то ещё неделю лечить. — Она взяла корзину и уже от двери, не оборачиваясь, добавила: — А копьё сам принесёшь.

Дверь за ней закрылась. Грач долго сидел с вытянутой ногой и смотрел на дверь. Копьецо так и лежало на лавке, где она его оставила.

— Мёл уж сегодня, — сказал Корш с лавки, не открывая глаз, когда Грач поднялся и взял полынный веник.\

— Спи, — сказал Грач и стал мести.

* * *

Вечером Силан вывел парней на околицу. Лука, Ян, Берт и Жур выстроились с жердями на вытоптанной полосе между последним плетнём и полем, и Силан, выспавшийся, злой и довольный, гонял их до темноты. Три круга вокруг деревни, потом строй, потом удар в куль. Ян сбил дыхание на втором круге и отстал. Силан ничего ему не сказал, только поставил его к кулю первым, и Ян бил так, что куль слетел с кола.

В новом доме зажгли лучину. Ели, как заведено, все внизу, у большой печи, за одним столом. Олёна поставила котелок со щами, Ярина резала хлеб, крупно, по ломтю на руку, и раскладывала вдоль стола. Тёлки в хлеву мычали, все шесть вразнобой, и Прохор ворчал, что к утру они друг друга передавят, и посреди ужина встал и ушёл к ним с фонарём.

После ужина дед поднялся наверх, к малой печи, и Зорик полез за ним по лестнице, не дожидаясь, пока позовут. Сел к деду на колени, вертелся, трогал ему бороду и просил рассказать, как тот в городе печи клал. Дед рассказывал, не в первый раз, с присказками, и Зорик смеялся на одном и том же месте, где хозяин ночью пришел проверять печь, а того не узнали и погнали как вора палками, и тот упал переваливаясь через забор.

Кира пришла последней, когда Ярина уже убирала со стола. Есть не стала, отказалась от миски, которую ей оставили, поднялась наверх, поставила корзину в угол и села у окна, на лавку под ним. Окно было открыто, ночь стояла тихая, и с улицы тянуло дымом и пылью от прошедшего стада. Кира сидела, положив одну руку на другую, на коленях, и смотрела в темноту за окном.

— Чего притихла, Кирушка? — спросил дед, поднявшись наверх вместе с Зориком в обнимку.

— Устала, дедушка, — сказала она тихо, еле слышно.

— Устала, — повторил дед. — Ну, посиди, отдохни. — Он погладил Зорика по голове. — А мы с этим разбойником сказку доскажем.

Зорик уснул раньше, чем дед дошёл до конца. Уснул у него на коленях, свернувшись, с куском хлеба в кулаке, и дед долго сидел, не двигаясь, чтобы не разбудить, и сам задремал так, сидя, с рукой на его голове.

Кира не уходила от окна. На улице кто-то прошёл с фонарём, медленно, и у их плетня свет задержался, а потом скользнул дальше и пропал. Где-то на околице, в темноте, Силан крикнул что-то парням, и ему ответили сразу четыре голоса.

Внутри холодно. Наша пещера за жаркие дни прогревается так, что в ней можно сидеть в одной рубахе даже ночью, а отсюда тянет сыростью, как из погреба. Ход ведёт вниз, полого, и я иду по нему в темноте, держась рукой за стену. Камень под пальцами влажный, по нему сбегают капли, такие холодные, что ладонь немеет, и я отнимаю её, грею о рубаху и кладу обратно.

Вторым зрением фон здесь не стоит на месте, как в лесу, и не обтекает меня, как на тракте. Он течёт мимо, вниз, в глубину хода, ровно и густо, как течёт вода в сток, когда вынешь затычку. Иду вместе с ним. Шагов через тридцать стена под рукой кончается, и дальше темнота такая плотная, что я не вижу собственной ладони.

«Геотермальная станция. Доступ ограничен».

И темнота становится цехом. Свет ниоткуда, ровный, без теней. Зал высокий, расходится в обе стороны от прохода, сложен из тех же тёмных пригнанных плит, что и у нас, с теми же машинными стыками. Справа ряд гнёзд, пять ячеек с зажимами и шинами. Слева стойки радиаторов, ребристые пластины в рост человека, ряд за рядом. Посередине проход, и в конце прохода ровная плита во весь проём, без шва и без ручки. Лом у меня в руке, как во всякой Зоне, холодный и тяжёлый.

Я знаю этот зал. Знаю, сколько шагов от прохода до третьего гнезда и где на радиаторах корка толще, потому что весной ползал по такому же на коленях, и ноги сами несут меня туда, куда несли дома. Заставляю себя остановиться и смотреть.

Здесь не так, как было у нас. У нас все пять гнёзд вытекли на пол, а тут три первых затянуты коркой по самые зажимы, зато в четвёртом и пятом стоят призмы, целые, тёмные, без единого