Горизонталь - Виталий Штольман
– У тебя?
– У меня. Суки, эти Новиковы, ненавижу! Разбогатею и заберу ее у них. Найму адвокатов там самых крутых, еще кого, я не знаю, и заберу.
– Ей уж два, че ль?
– Два и четыре.
– Да-а-а-а, братишка, наплодил ты.
– Ты, может, тоже!
– Может и может, да кто ж знает?
– А вот так, прикинь, лет через десять придет к тебе пацан или девка и «Ну, здравствуй, бать!»
– Сплюнь.
– А че сплюнь-то? Ты всех помнишь, с кем спал?
– Ну почти. Некоторых уже слабо, правда. Типа, где это было или когда, ну может, внешне примерно. Как звать, не всех помню! – защерился Гусёк.
– Так я о чем? Придет к тебе кекс или кексиха… а есть такое слово?
– Кексиха?
– Ага.
– Я те, че ль, литератор?
– Ну пох! Телочка, короче, молодая. Во! Телочка из педа, первокурсница, которых ты жамкал-пережамкал сто-о-о-лько, мама не горюй, и скажет тебе: «Здравствуй, папа! Где ты был все это время? Почему нас бросил?» – ну и всякое такое, чего ты ей скажешь?
– Да и дожить надо еще! – Кузьма отвернулся к окну. – Приехали, че ль? Навали-ка Витьку, чтоб знали о моем пришествии.
– Цоя?
– Какого Цоя? «АК»!
– Зря…
– А че зря-то? Слушать надо живых.
– Цой жив.
– Да где он жив?
– Там не понятно было, он или не он в машине был. И хоронили в закрытом гробу. Это подстава все.
– И где он сейчас тогда? Чего не поет?
– Где? Где? Не знаю я, где. Но Цой жив, понял?
– Понял-понял! Врубай «Кругом тонирован».
– Да пошел ты. Нет у меня.
– Дай AUX. Ща все будет.
Под звуки подъездного рэпчика бричка Кольцова не спеша катила к дому Кузьмы. У его ворот стояла бело-синяя «газелька», а рядом еще зеленый старлей, что-то втирающий его матери. Гусёк съехал вниз по сиденью, однако ж голову вытянул от любопытства.
– Че еще красноперым надо?
– Проехать?
– А не, я ж ничего и не сделал, че-то по привычке, – резко поднялся Кузьма, – пошли они!
Пацаны вышли из машины. Неожиданно раздался громогласный рев матери Гуська. Не злобный. Не агрессивный. Скорее, плотный и с надрывом.
Маленькая худая Дарь Санна вырастила на своей хрупкой спине двоих сыновей, пока их залетный батя всю жизнь колесил по Руси и лишь изредка появлялся в семье, чтобы отдать деньги, – и снова в путь. Да, не достигли высот, а кто здесь достиг? Как смогла, так и вырастила. На сколько хватило сил.
В нее словно медведица вселилась, что набросилась на стража правопорядка, начав рвать на нем погоны и царапать лицо. Тот не ожидал ничего подобного. Встал в ступор. Санёчек с Кузьмой ворвались в поединок, чтобы растащить их. Из «газельки» на подмогу вылетел еще один мент, толстый бывалый старшина, и начал орать: «Вы будете привлечены за нападение на сотрудника, если не прекратите!», за что был послан в пешее эротическое путешествие в грубой форме.
– Не ве-е-е-е-е-рю! – кричала Дарь Санна. – Не мог он! Не мог! Убили! Убили моего Коленьку! Убили!
Санёчек оттаскивал воительницу. Она не отступала и, ногой пытаясь лягнуть старлея, рассекла лишь воздух.
– Кого убили? – Санёчек поднял ее и начал трясти, чтоб та пришла в себя. – Дарь Санна! Дарь Санна!
– Кто такие? А ну, сюда иди! – пытался заластать Кузьму старлей.
– Да все-все, – Гусёк поднял руки вверх и заорал: «Что здесь, блять, происходит? Мне кто-нибудь объяснит? Слышь, старлей, я у тебя спрашиваю, убили кого?»
– Ты че орешь на представителя власти! – вступился за коллегу толстяк и заломил руку Гуська, уложив его мордой в капот служебной машины.
– Пусти-и-и-и, сука! – орал потерпевший.
– Ладно, Бойцов, отпусти!
– Ты че, Петрович, триста девятнадцатая, часть вторая!
– Ты оглох? – рассвирепел старлей.
– В правильного решил поиграть? Ладно-ладно! Потом не жалуйся, если они тебе наколупают, пальцем не пошевелю, – старшина отпустил Кузьму, тот цыкнул ему под ноги.
– Ты че, епт? – страж правопорядка снова схватил бедолагу за шиворот.
– А ты че, епт? – ответ последовал молниеносно. – Ты че беспределишь? Палку с ксивой дали, все можно теперь?
– Бойцов, в машину сел!
– Чего-о-о-о?
– Че слышал! Пусти его, а то рапорт на тебя напишу.
– Да я ж как лучше хотел! Эх, молодежь-молодежь, вот в мои годы всех бы мордой в землю положили, э-э-э-э-эх… – словно обиженный школьник, пробурчал себе под нос толстяк и, надув щеки, переместился в «газельку»,