Хороший остров 3 - Александр Лиманский

— Жердями, — сказал я вслух. — Поставим у загона заслон из жердей, вкопаем между камнями. Зверя он не остановит, но пройти посередине ему будет трудно, придётся идти вдоль, а вдоль он попадёт под камень.

— А кто будет ставить? — спросил Женя. — Стас же сегодня к шлюпке.

— Олег с Артёмом. Жерди рубить они умеют, а вкопать Стас им покажет, пока не ушёл.

Леонид зевнул во весь рот.

— Ты, парень, сам-то спал? — спросил он.

— Было дело.

— Врёшь.

— Ну, подремал, — поправился я. — А вы оба идите спать сейчас же. Женя, к Инне не заходи, она тебя на перевязку посадит, а тебе спать надо.

— Я здоров, — обиделся Женя.

— Я про это и говорю.

Женя хотел что-то сказать, потом передумал и пошёл в Кольцо. Леонид ушёл следом, волоча дубину за собой по траве, и я подумал, что если он так дойдёт до дальней стены, то борозда за ним будет не меньше, чем за вожаком.

Оставшись у ручья один, я умылся. Вода была такая холодная, что ломило зубы. Сон от этого не ушёл, зато голова стала ясной.

Солнце показалось над лесом. Пора было идти к Нине Петровне за её идеей.

Нина Петровна лежала на носилках у Борисова чурбака, под краем навеса, и уже не спала. Укрыта она была всё тем же одеялом до подбородка, но руки выпростала поверх и что-то перебирала пальцами.

Когда я подошёл, она повернула голову и улыбнулась.

— Милый, — сказала она. — А я вас жду. Всю ночь думала, а утром решила: пока не скажу, не усну, так и буду лежать и думать.

— Я пришёл, — сказал я и сел рядом на корточки. Бок отозвался, и я переждал. — Рассказывайте.

— Поршни, — сказала Нина Петровна.

Продолжения не было: она смотрела на меня так, будто сказала всё.

— Что такое поршни? — спросил я.

— Ой, — она даже приподнялась на локте. — Вы уж простите, я думала, все знают. У нас в деревне их дед мой ещё носил, когда я маленькая была, и отец потом, на покос и в лес. Это обувка такая, самая простая, проще не бывает. Из одного куска шкуры.

— Целиком?

— Ну да, — Нина Петровна показала руками, как будто держала перед собой что-то плоское. — Берёте шкуру, кладёте на неё ногу. Обводите, только не по ноге, а пошире, на ладонь со всех сторон. Вырезаете. Потом по краю колете дырки, через дырки пропускаете ремешок и стягиваете вокруг ноги, как мешок. И всё, милый. Шкура обнимает ногу, ремешок держит, ходите сколько хотите.

Я представил себе такую обувку и подумал, что шить её будет быстро, зато носить, наверное, неудобно. Потом вспомнил, что люди у нас ходят босиком, и про удобство думать перестал.

— Шить не надо? — спросил я.

— Ни стежка, в том и дело, — обрадовалась Нина Петровна. — Мы когда в войну… ну, не я, мама рассказывала, в войну нечем было шить, ниток не было, вот и делали. Ремешок из той же шкуры нарезаете, тонкий. Он и держит. Подошва, конечно, мягкая, камень под ногой чувствуешь, зато ногу не порежешь.

— А из чего её брать?

— Да любая, лишь бы сырая, невыделанная. Коровья лучше всего, на неё деды и брали, но…

Она замолчала и посмотрела в сторону загона. Ушастую мы зарезали, и Валера снял с неё шкуру, но говорить о коровьей шкуре Нине Петровне было, похоже, тяжело.

— Шкуры гиен у нас есть, — сказал я. — Сева!

Сева стоял у соседнего навеса и делал вид, что не слушает. Услышав своё имя, он подошёл так быстро, что чуть не споткнулся о носилки.

— Я тут, — сказал он. — Это я насчёт шкур слышал, в общем. Они у меня на кольях. Обе, как я говорил. Только они, наверное, уже не очень сырые, их же сколько дней на солнце…

— Это не беда, — Нина Петровна махнула рукой. — Сухую размочить надо, в ручей на ночь, а лучше на день, раз время есть. Она отмякнет, и режь её как хочешь. Сухая под ножом трескается, а размоченная режется как масло.

— К вечеру бы, — сказал я. — Столько ждать некогда.

— Тогда утром в ручей и до обеда, — подумав, сказала она. — Края отмякнут быстрее середины, а нам края и нужны, по краям дырки колоть. Ничего, справимся. К вечеру первые будут, если мне шкуру сюда принесут и будет чем дырки пробить.

— Шила нет, — сказал от чурбака Борис.

Он сидел тут же, вытянув больную ногу, и строгал ножом какую-то палку. Я его, честно говоря, не заметил.

— Сверла тоже нет, — продолжал Борис. — Значит, ножом, кончиком.

— Нож у вас один, — сказал я. — Сломаете кончик — и шить будет нечем, и строгать.

— А я аккуратно, — хмыкнул Борис. — Я сорок лет в школе завхозом. Знаете, сколько я там дырок пробил? В каждом стуле, в каждой парте. Ни одного ножа не сломал.

Он подумал и поправился:

— Ну, один сломал. Но нож был плохой.

Нина Петровна тихо засмеялась, и Борис посмотрел на неё с довольным видом.

— Сева, — сказал я. — Сними одну шкуру и неси в ручей. Ниже Кольца, где мелко, придави камнями, чтобы не унесло. Вторую пока не трогай.

— Понял, — Сева кивнул. — Сделаю, в общем.

Он убежал. Нина Петровна смотрела ему вслед и всё ещё улыбалась.

— Хороший мальчик, — сказала она. — Только суетится много.

— Это у него пройдёт.

— У моего тоже так было. Не прошло, — вздохнула она. — Так до сорока и суетился.

Поднявшись, я прикинул. Шкура будет мокнуть до обеда, значит, кроить начнут после. А мерить ноги можно уже сейчас, пока шкура в ручье.

Кира подошла к навесу, когда солнце поднялось над стеной Кольца и тень от неё отступила к середине. Вторую шкуру Сева всё-таки принёс. Она лежала на камне и была твёрдая, как фанера. Кира провела пальцами по краю, потом постучала по ней ногтем.

— Ремешки будут из края, — сказала она мне. — Отрежу пробную полоску и проверю, держит ли. Если сухая, порвётся на сгибе. Тогда тоже надо мочить.

— Какой ширины?

— В палец, — Кира показала. — Тоньше нельзя, порвётся. Толще не пролезет в дырку и не стянется. Вы мне не мешайте, я посмотрю.

Мешать я не собирался. Кира отрезала Борисовым ножом от края полоску и согнула её. Полоска треснула, как сухая ветка.

— Мочить, — сказала