Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

Время установления

Рудня уходит за спину вместе с последним камнем у дороги. Камень стоит чёрный, глянцевый, чистый до самой земли, и вокруг него на три шага вырублен осинник, а пни затёсаны вровень с землёй, чтобы не пошли в поросль. Хотен провожает нас до него и дальше не идёт. Стоит у камня, положив на него ладонь, как кладут руку на шею лошади, и смотрит, как телега уходит в лес.

— Обещал два дня, — говорит Горан, когда деревня скрывается за поворотом, — а мы там три просидели. Он говорит это не мне, а дороге за телегой, и без злости.

— Зато камни у них теперь до весны простоят, — говорю я. — И болеть они меньше будут.

— Толку-то. — Горан сплёвывает за борт. — Зерна у них с горсть. Своё зерно, мелкое, сам видел. Камни камнями, а голодать всё одно будут.

— Не только в зерне дело, — говорю я, но объяснять не берусь: сам ещё не знаю, прав ли. Горан хмыкает и не спрашивает. Пятнадцать камней за три дня. Мы бы и пяти не сделали, если бы не Хотеновы мужики. На второй день они сами вышли к первому камню раньше нас, с топорами, и пока мы с Жданом сидели у камня в Зоне, драли снаружи мох, рубили осинник и таскали ветки. Радим водил лошадь от камня к камню и подавал вёдра. К полудню у нас сложился свой порядок, как в Тёсове у наката: одни рубят, другие носят, а мы с Жданом внутри.

К вечеру второго дня я сел у очередного камня, прислонился к нему затылком и больше ничего не помню. Ждан говорит, меня не могли добудиться до полудня. Пока я спал, Ждан с Радимом и мужиками почистили снаружи ещё три камня, сколько смогли без меня. А потом я пошёл в пещеру. Строка про калибровку стояла у каждого очищенного камня, как у нас в Тёсове. Я откалибровал все пятнадцать из пещеры, один за другим. Пещера делала это сама, от своего притока, а я только подтверждал, камень за камнем.

Когда я вышел, у камня возле пещеры стояли мужики и смотрели на него. Мох, который там ещё оставался в трещинах, стал бурым, будто его обдали кипятком, трава вокруг на шаг пожухла, а сам камень потемнел до глубокой глянцевой черноты, и грани у него стали острые, как у колотого кремня.[C4] Один из мужиков потрогал его, потом тут же отдёрнул руку и потрогал снова.

— Вот такой он и должен быть, — сказал я им тогда. — Все такие. Весной так и чистите. Строка под схемой в пещере, когда я заходил в последний раз, сменилась ещё раз: «Сектор II (Рудня): защита периметра: устойчиво». Устойчиво. Не «критический» и не «ниже порога». Насколько этого хватит, система не пишет. Если весной они не почистят остальное, всё может начаться снова.

— Горан, — говорю я. — Хотен сказал, ни одного тела пещера не отдала. Из девятерых. Так бывает?

Горан долго не отвечает. Телега переваливается через корень, и он хватается за борт.

— Бывает, — говорит он наконец. — Пещера, она ведь как. Может дать умение, а может и не дать. А может и вовсе человека забрать. У нас и такое бывало. При деде моём ещё. Двоих повели, один вышел, второй нет. Искали. Не нашли даже тела внутри.

— А куда она их?

— Кто ж знает, Ярка. — Он смотрит на меня искоса. — Ты ж там внутри бываешь. Ты и скажи.

Я ничего не говорю. Он кивает, будто я ответил, и отворачивается.

* * *

Едем неделю. Камни на дорожке, которые мы чистили по пути туда, стоят светлее остальных, и я замечаю это, даже не глядя вторым зрением: у них трава у подножия не жёлтая, а зелёная, как у нас на околице. По тракту идём быстрее, лошадь здесь сама прибавляет шаг.

На шестой день, когда до отворота на Глухую Воду остаётся меньше дня, Горан начинает разговор сам.

— Ты вот давеча сказал, мол, не только в зерне дело, — говорит он. — А в чём тогда?

— Если я прав, — говорю, — в Глухой Воде мы сейчас за два дня шкуры новые получим. Выделанные.

— Это ж с какой радости?

— Завод у них у заводи стоял, потому что ему сила не шла. Теперь, может, пойдёт. Я не знаю наверняка. Проверить надо.

Горан молчит так долго, что я думаю, он уже не ответит. Радим на передке не оборачивается, но я вижу, что он слушает.

— Неужто и правда деревни оживить можно? — говорит Горан наконец. Не мне, а назад, на колею, что уходит из-под телеги. — Это ж тогда… обмен бы какой начался. Мы им плитку, они нам кожу. Тёсово — доски. Глядишь, и купца бы не ждали.

Он больше ничего не говорит до самого вечера, но на ночёвке, у огня, я вижу, как он чертит палкой на земле что-то, похожее на Баженову карту, кружки и линии между ними, а потом стирает подошвой.

* * *

К Глухой Воде выезжаем на седьмой день, к полудню. Стадо там же, на обглоданной опушке, и старик на пне, и собака при нём. Мальчишка с хворостиной узнаёт нашу телегу и бежит к деревне, не дожидаясь, пока мы доедем.

Стеша выходит к нам первая. Подходит к колесу и стоит, держа руки под передником, и ничего не спрашивает, только смотрит на Горана. Горан понимает без вопроса.

— Живы, — говорит он. — Соль твою отдали. Хотен ихний велел передать: покуда живы.

Стеша кивает и уходит в избу, не сказав ни слова. Возвращается спустя некоторое время, с сухими глазами, и зовёт нас обедать.

После обеда Горан посылает Радима к Ставру: пусть придёт к Стешиному двору, разговор есть. Радим возвращается один.

— Не пойдёт, говорит. Пусть Горан сам ко мне идёт, а к ней не пойду.

Горан поднимается с лавки, отряхивает колени.

— Ну, сам так сам.

Он уходит, и нет его долго. Возвращается он со Ставром. Ставр идёт за ним, отставая на шаг, в той же вышитой рубахе, и на Стешин двор входит так, будто ступает на лёд. Садится на край лавки у огня, напротив вдовы. Стеша не поднимает на него глаз.

— Ну, — говорит Ставр, глядя на