Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

— Это Ярка хотел, — говорит Горан. — Его и слушай.

Ставр переводит взгляд на меня и усмехается краем рта, но молчит. После тёлок, что Векша угнал в Печищи без его слова, спорить с Гораном при вдове ему не с руки.

— Вы говорите, место у вас худое, — начинаю я. — Не место это. Камни у вас худые. Они лес держать должны, а у вас не держат. Весной вы по ним прошлись наспех, мох с боков посдирали, а понизу оставили, и за лето их опять затянуло. Вот лес и давит. Скотине ничего, ей привычно, а людям тяжко. Оттого и кашляют.

— Это тебе кто сказал? — Ставр щурится. — Мы камни с дедов чистим, как деды учили.

— Я сам видел. Мы их по дороге и в Рудне чистили, мне есть с чем сравнить.

Стеша поднимает голову.

— Какая разница, — говорит она тихо. — Худое место или худые камни. Нам-то что с того? Всё одно помирать, что тут, что там. А там, может, и лучше будет. У родни.

— Лучше не будет, — говорит Горан. — Мы с Рудни только что. Ты, Стеша, соль им посылала, так я тебе скажу, как они там. Ни одного парня, ни одной девки от двенадцати до двадцати. Пусто. Поле своим зерном засеяно, мелким, поливают горстями, на жаре. Камни у них хуже ваших стояли, лес к самым дворам подошёл. А у вас? — Он обводит рукой двор, плетень, избу. — Дома крепкие. Стадо такое, что я за всю жизнь не видал. Это не помирать, это жить да жить. Бросить всё и уйти к родне нахлебники — это ты завсегда успеешь.

Стеша молчит. Ставр смотрит на Горана с подозрением, будто тот говорит что-то в его пользу и он не может понять, в чём подвох.

— Дома-то крепкие, — говорит Ставр. — А печей почти не осталось. Какие были, все потрескались, разобрали уж. Новые кладём из камня с глиной, так те не держат. День топишь, к утру изба выстыла. Старые печи, из плит, по три дня тепло держали. Да где их нынче взять, плиты.

— Плиты можем дать, — говорю я.

— На обмен, — добавляет Горан. — У нас завод плиточный, Ярка его поднял. Плиты будут.

Ставр смеётся, коротко и невесело.

— На обмен. А менять-то на что? У нас, кроме стада, ничего нет. А стадо ты, Горан, за зерно заберёшь, сам с ней сговорился. — Он кивает на Стешу, не глядя на неё. — Что останется, на то и зимовать.

— Шкуры, — говорю я.

Оба смотрят на меня.

— Осенью скотину резать будете. Шкуры у вас купец берёт сырыми, за бесценок. А если камни очистить как следует, может, завод у заводи опять выделывать станет. Выделанная кожа не то что сырая шкура. Её и на плиты поменять можно, и на зерно, и купцу продать вдесятеро.

— Завод, — повторяет Ставр. — Тот, у заводи. Его ещё деды бросили.

— Деды бросили, потому что он встал, — говорю я. — А встал он не сам.

— А теперь, стало быть, пойдёт?

— Не знаю. Проверить надо. Есть у вас шкуры?

Ставр молчит, жуёт губу.

— Две есть, — говорит он наконец. — Сухие. В клети у меня лежат, с лета. Купцу не отдал, мало давал.

— И свежая будет, — говорит Стеша.

Ставр поворачивается к ней, впервые за весь разговор.

— С чего это?

— С того. — Стеша выпрямляется. — Мяса люди с весны не ели, Ставр. Ты летом резать не даёшь, до осени бережёшь. А у меня в доме двое, у Марьи трое, и все кашляют. Корова старая есть, Пеструха, она третий год не телится. Резать её надо, пока сама не пала. Мясо всем по дворам, а шкуру вот ему.

Ставр долго смотрит на неё. Потом на Горана. Горан смотрит в огонь.

— Режьте, — говорит Ставр и встаёт. — Шкуры мои сам принесу.

* * *

К вечеру у заводи собирается почти вся деревня. Стоят двумя кучками, как стояли тогда у колодца: Ставровы мужики ближе к глыбе, Стешины бабы поодаль, на остатках стенки. Но стоят все.

Шкуры лежат на траве с той стороны глыбы, что от воды. Две Ставровы, сухие, сложенные пополам, жёсткие, как доска, с налипшей шерстью. Третья свежая, Пеструхина, ещё тёплая, мездрой кверху, и над ней вьётся мошка.

— Как класть? — спрашивает Ставр.

Я и сам не знаю наверняка. На лесопилке брёвна клали у одного торца глыбы, и они уходили в мох, а доски выходили с другого. Здесь глыба одним боком в воде, и где у неё другой торец, я не вижу.

— Прямо к камню, — говорю. — Вплотную. Расправьте.

Двое мужиков раскладывают шкуры у подножия глыбы, одна к другой, сухие отгибают, как могут. Я сажусь рядом, спиной к мху, и вхожу.

Свет без теней. Три линии чанов, жёлоба, сток с решёткой в дальнем конце, барабаны на общей оси и валы с зазором в палец. Всё, как я оставил. Только панель теперь другая.

«Узел: завод кожевенный. Допуск: бригадир. Обращение к узловому центру: отклик получен. Режим узла: ожидание, запуск оператором. Питание: ограничено».

Ожидание. Не аварийный. Узловой центр больше не тянет из него, он ждёт. Я толкаю пуск. Звука нет. Дрожь идёт снизу, сквозь «пол», глубокая, мелкая, как на заводе под Печищами в первый раз. В ближнем чане, в широком, на дне начинает прибывать вода. Откуда она берётся, я не вижу: она просто поднимается, мутная, по щиколотку, по колено.

А потом в ней появляются шкуры. Все три, одна на другой, как лежали снаружи.

Они лежат в воде и не двигаются. Я жду. Вода в чане стоит ровно, без ряби. Барабаны не крутятся, валы не сходятся. Я обхожу чан, заглядываю во второй, в третий: пусто, сухо. Панель меняет строку:

«Режим: обработка. Питание: ограничено».

И больше ничего. Ни цифр, ни времени. Я жду ещё. На лесопилке брёвна уходили в мох, и доски выходили с другого торца через минуту. На заводе под Печищами плитки ложились в лоток сразу после того, как дрожь доходила до верхнего яруса. Здесь шкуры лежат в чане, и вода над ними не шевелится. Выхожу. Мужики стоят и смотрят на