Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

— Ушли, — говорит кто-то, и в голосе у него больше безнадеги, чем страха.

— Ушли, — говорю я. — Только не вышли пока.

Мы ждём. Солнце садится за лес, мошка над заводью поднимается тучей, бабы начинают отмахиваться платками. Я ещё дважды вхожу. Оба раза шкуры лежат в чане, в той же воде, и строка не меняется: обработка, питание ограничено.

Когда темнеет совсем, Ставр поворачивается и уходит, не попрощавшись. Его мужики уходят за ним. Один из них, проходя мимо Стеши, говорит что-то вполголоса, и бабы рядом с ней отворачиваются.

— Вот тебе и выделали, — говорит Ставр уже от тропы, в темноту, ни к кому.

Стеша стоит на стенке ещё долго. Потом говорит:

— Пойдём, Горан. Мясо стынет.

И уходит первой.

* * *

Ночью Пеструху едят по всем дворам. Пахнет варёным мясом на всю деревню, и даже у Стеши в избе, где двое детей кашляют каждую ночь, сегодня тихо: наелись и спят. Нам она кладет по большому куску, Ждан съедает свой настолько быстро, что никто другой не успел и половины еще, и хозяйка молча добавляет ему еще один. Я лежу у огня во дворе, рядом спит Ждан, и не сплю.

Чаны. Три линии. Замочка, выделка, промывка. Всё это я прочитал по корке на стенках в первый раз, как по технологической карте, а потом сам же забыл. На Земле шкуру отмачивают сутки, двое, дубят неделями. Сколько это займёт у машины, которую строили люди, умевшие пустить бревно в доски за минуту, я не знаю. Может, ей и правда нужна ночь. Может, она и делает всё как надо, только медленно все идет, потому что питание ограничено, и Рудня, которая сама еле дышит, отдаёт ей ровно столько, сколько может.

А может, всё проще и хуже. Может, завод запустился, принял шкуры и встал на первом же чане, потому что силы не хватило. И шкуры там так и пролежат, пока не сгниют. Я не знаю. Сколько ни думаю, не знаю. И Ставр прав, это видели все.

* * *

Будят меня крики. Ещё серо, роса на траве, и Ждан уже сидит рядом на рогоже, вскинув голову. Кричат от заводи, кричит мальчишка, тонко, срывая голос, и сразу за ним кричат ещё, и хлопают двери по всей улице.

Мы бежим к заводи вместе с половиной деревни. Ставр обгоняет нас у тропы, в одной рубахе, без пояса.

Мальчишка стоит по колено в воде, у той стороны глыбы, что уходит в заводь, и держит над головой что-то тёмное. Рядом с ним, на плоском камне, торчащем из воды, на остатке старой стенки, лежат ещё две.

— Гнал поить! — кричит он. — Гнал поить, а они тут лежат!

Вот он где, другой торец. С этой стороны, из воды, на ту стенку, что осталась от старых сушил. Деды знали, где брать. Здесь забыли.

Ставр заходит в воду, не разуваясь, берёт у мальчишки шкуру и выносит на берег. Разворачивает.

Это кожа. Ровная, тёмно-коричневая, с одной стороны гладкая, будто натёртая воском, с другой бархатная, мягкая. Ни шерсти, ни мездры, ни запаха, кроме лёгкого, кисловатого, как от дубовой коры. Ставр мнёт её в руках, складывает вчетверо и разворачивает, и на ней не остаётся ни одного залома.

Мужики берут с камня остальные две. Горан берёт одну, щупает край, тянет на себя. Кожа не рвётся, только пружинит.

— Это что ж, — говорит он и замолкает.

Стеша подходит последней. Берёт у Ставра кожу, ту, что была Пеструхиной, и долго держит её в руках, не разворачивая.

— Мягкая какая, — говорит она наконец. — Дед так сказывал. Я думала, врёт и не бывает такой выделки.

Голос у неё ровный, и только руки, держащие кожу, дрожат.

Я сажусь у глыбы и вхожу. Чаны пусты, вода из них ушла, на стенках свежие мокрые следы. Валы стоят разведённые.

«Узел: завод кожевенный. Цикл завершён. Режим: ожидание, запуск оператором. Питание: ограничено».

Цикл. Целая ночь на три шкуры. И это при том, что Рудня дала сколько смогла. Если камни здесь и там будут чистые, может, пойдёт быстрее. Может, нет. Но на каждый такой цикл Рудня отдаёт своё, а Рудня держится на том, что ей приходит, в том числе от меня. Чем чище будут камни здесь, тем меньше заводу тянуть издалека.

Выхожу. Вокруг меня стоят все, и Ставровы, и Стешины, вперемешку.

* * *

Договариваются они сами. Я сижу на стенке и слушаю, и Горан сидит рядом и тоже слушает, и вмешивается только раз, когда Ставр начинает считать, сколько кожи выйдет со всего стада и почём её можно взять у купца.

— Купец, купец, — говорит Горан. — Ты с купцом погоди. Ты сперва камни свои вычисти.

Ставр поворачивается к нему, открывает рот и закрывает, так и не огрызнувшись.

— Вычистим, — говорит он. — Сколько их там у нас, полсотни? Вычистим.

— Дочиста, — говорю я. — До самой земли, и корни вокруг вырубить, и поросль, на три шага. Пойдём, я покажу, какой камень чистым должен быть.

Мы идём к ближнему камню, на краю опушки, Ставр, двое его мужиков, Стеша и я. Камень стоит по пояс во мху. Я показываю, где сдирать, где рубить, и мужики сдирают и рубят при мне, а Стеша стоит рядом, смотрит и запоминает, и, когда один из мужиков бросает мох у самого подножия, она подходит и молча откидывает его ногой подальше. Я сажусь у камня, вхожу и делаю, что могу: снимаю корни у пятки, сколько топор берёт, и промываю оптику последним, что осталось в ведре. Выхожу. Камень стоит тёмный и мокрый, совсем не такой, как раньше, фон вокруг него разом проседает, и Стеша, стоящая рядом, вдруг вздыхает глубоко, как не вздыхала, наверное, давно.

— Вот так все, — говорю я. — Весь круг. До осени.

— А осенью? — спрашивает Ставр.

— Осенью, как резать начнёте, я приеду. Все шкуры, сколько будет, выделаем.

Горан, стоящий поодаль, ничего не говорит. Он знает, сколько отсюда до Печищ и что у нас осенью своего дела по горло. Но молчит.

Стеша смотрит на Ставра.

— Уходить, стало быть, погодим, — говорит она. — До весны поглядим.

Ставр кивает. Медленно, будто шея его не умеет быстро сгибаться. Потом поворачивается и уходит к деревне, и мужики уходят