Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

* * *

Уезжаем к полудню. Векша ещё не вернулся из Печищ, и Стеша, провожая нас до опушки, просит Горана, если встретит его на тракте, сказать, чтоб не задерживался. Горан обещает.

У телеги нас ждёт Ставр. Держит в руках сложенную кожу, ту, что потемнее.

— Это тебе, — говорит он и протягивает её мне. — От деревни. Не за так, не думай. За то, что показал.

Я беру. Кожа тяжёлая, тёплая от его рук. Разворачиваю край: гладкая, без единого изъяна, и большая.

— Спасибо, — говорю я.

Ставр кивает и отходит. Стеша стоит у плетня. Она не машет и ничего не говорит, только смотрит, как Радим трогает лошадь.

Я сижу в телеге, держа кожу на коленях, и думаю, кому её. Кира с Яриной поделят, наверное. Тут, может, и на двоих хватит. Зима скоро.

Горан рядом смотрит на кожу, потом на меня.

— Это ж как мы теперь с ними завязаны, — говорит он. — Плиты на печи, да каждую осень шкуры. Да ты ж туда к забою ехать собрался.

— Собрался.

— Тебе, Ярка, разорваться придётся, — говорит он без насмешки. — Тут осенью, дома завод, Тёсово с досками, Рудня твоя.

— Придётся, — говорю я.

Он хмыкает и отворачивается к лесу. Колея уходит с опушки, мимо стада, между обглоданных берёз, и стадо провожает нас медленным, равнодушным взглядом. Старик на пне поднимает руку. Я поднимаю в ответ.

Молодая берёза посреди колеи, которую мы объезжали в тот раз, стоит на месте. Радим останавливает лошадь, слезает, берёт топор и срубает её у самой земли, одним ударом. Бросает в кусты. Залезает обратно и трогает лошадь, не сказав ни слова.

Купол ушёл ночью, за девять дней до выезда.

Вейн понял это утром, когда вышел во двор и увидел яблоню. Она была старая, кривая и каждую осень гнула ветки до земли так, что жена подпирала их рогатками. Вечером она стояла зелёная. Утром половина листьев лежала на земле, а те, что остались на ветках, свернулись в тугую трубочку и посерели. Со стороны крыльца яблоня была такой же, как вчера.

Он постоял над ней, потом пошёл к калитке, отсчитывая шаги. У соседей через улицу, у Кузнецовой вдовы, так же облетела рябина. Дальше по улице, у колодца, мужики стояли кучкой и смотрели на траву у сруба: с одной стороны она была густо-зелёного цвета, с другой пожухла. Вейн дошёл до неё, наступил на жёлтую сторону, потом на зелёную. Ничего не почувствовал. Вернулся к своей калитке и посчитал снова. От крыльца до мёртвой травы выходило шагов шесть.

Купол уходил всегда, сколько Вейн себя помнил. Понемногу дичали сады на окраинах, огороды давали мало урожая. Людям приходилось перебираться ближе к Стелле, если были деньги. Пять метров за одну ночь Вейн видел впервые.

Жена стояла на крыльце, накинув платок на плечи, и смотрела на яблоню.

— Это купол? — спросила она.

— Купол.

— Сильно?

— Шагов шесть до края осталось.

— Ещё раз так, — сказала она, — и мы за краем.

— Не будет ещё раз. Столько лет не было.

— А теперь было.

Он обнял её за плечи и повёл в дом. Она шла послушно, но у двери обернулась и долго смотрела на облетевшую сторону яблони.

Весь день по улице ходили люди. Приходил сосед, бондарь, спрашивал, не слыхал ли Вейн в гильдии, будут ли переселять тех, кто за краем, и куда. Приходила бабка с конца улицы, у которой купол забрал весь огород, и плакала у калитки, а жена выносила ей квас. К вечеру по улице проехал верховой из стражи и прокричал, что хранители Стеллы молятся и чтоб люди не тревожились. Люди слушали и расходились по домам.

Ночью жена не спала. Вейн слышал, как она лежит рядом. Он повернулся к ней, и она сказала в темноту:

— Ты ведь в гильдии бываешь. Скажи честно. Что они говорят?

— Говорят, кормить её надо. Камнем. Вот за камнем и еду.

— А если не накормят?

Он долго молчал.

— Накормят, — сказал он наконец. — Я привезу.

Про норму он не сказал и в этот раз. А еще ни словом не обмолвился про три камня третьего уровня и про то, что их могут выселить из города на зиму в ближнюю деревню. Жена лежала, держа его руку на своём животе, и он чувствовал под ладонью тепло, а больше ничего, рано ещё было чувствовать.

— А рожать мне где? — спросила она, когда он уже думал, что она уснула. — Доктор говорит, под куполом. А коли он дальше уйдёт?

Вейн не ответил. Он лежал, не убирая руки, и вспоминал камень, тёмный, гладкий, с двумя выемками под ладони, который весной отдал мальчишке из Печищ за третий уровень. У того в деревне помирал малец. Жив ли он, Вейн так и не узнал.

Больше она не спрашивала и к утру уснула.

За девять дней купол больше не двигался. Выезжали до света. Жена вышла проводить его на крыльцо, кутаясь от холода в платок, и стояла там, пока он не свернул с улицы.

* * *

Обоз вышел большой, такого у Вейна не бывало. Пять телег с солью, тканью и железом, три своих охранника, как всегда, и ещё десяток латников ревизора, верхами, в кольчугах под серыми плащами, с длинными копьями у сёдел. Карету, в которой Влас ездил по городу, оставили у гильдии: на тракте она не прошла бы и полдня. Вместо неё ехала кибитка, крытая войлоком, на высоких колёсах, с мягкими тюфяками внутри и жаровней на железном поддоне.

Влас сел в неё у ворот гильдии и до первой ночёвки не выходил.

Корст провожал обоз сам, чего не делал никогда. Стоял у ворот, в накинутом на плечи кафтане, и, когда Вейн проезжал мимо, взял его коня под уздцы и пошёл рядом.

— Свёртки при тебе? — спросил он негромко.

— При мне.

Три свёртка в серой холстине лежали у Вейна в перемётной суме, переложенные сукном, чтобы не бились друг о друга. Он проверял их дважды за утро.

— Под роспись брал, помни. Вернёшь пустую суму, без камня, спросят с тебя. — Корст помолчал, глядя на кибитку. — И про то, что я тебе у калитки говорил,