Хороший остров 3 - Александр Лиманский

— Это же Женин пост, — сказала она.

— Он всю ночь у ручья сидел. Пусть спит до вечера. Ночью он снова встанет, а днём сидишь ты.

Аня глянула на меня, потом на Чебу, которого Дима поднял на руки, и на траву за кругом.

— Что-то нашёл, — сказала она и посмотрела на меня в упор.

— Сиди у тропы и смотри вверх по ручью. Если увидишь кого-нибудь чужого, свисти.

— А если своего?

— Тоже свисти. Свои сегодня туда не ходят.

Решать, кто со мной пойдёт, долго не пришлось.

Валера отпадал: Инна при всех сказала «никуда больше», и я при всех согласился. Если я сейчас возьму его в лес, вечером Инна спросит с меня за слово, которое я ей дал.

Леонид спал. Он лежал у дальней стены, раскинув руки, и храпел так, что Карина у загона на него оглядывалась.

Оставался Гоша. Он ходил в лес и носил ботинки, и за весь день я не слышал от него ни одного лишнего слова.

— Гоша, — сказал я. — Ты со мной.

Гоша опустил жердь, которую нёс к загону, и только спросил:

— Далеко?

— Не знаю. Вверх по ручью. До заката вернёмся.

— Понял. Жерди тогда Олегу отдам, пусть без меня ставят.

Вторая пара ботинок была на Валере. Я подошёл к навесу, где на одеяле сидел Валера и чинил стрелу.

— Валера, мне нужны твои ботинки.

Валера поднял голову.

— Зачем?

— Иду по следу. Ночью кто-то проходил в туфлях, след ведёт вверх по ручью.

Валера посмотрел на меня, и я увидел, как ему хочется сказать, что он идёт тоже. Потом он посмотрел на Инну. Инна стояла у соседнего навеса и, похоже, все слышала.

— Ладно, — сказал Валера и начал расшнуровывать. — Только ты их не утопи. Других нет.

— Выше колена не полезу. Мне про это сегодня тоже сказали.

— И смотри: левый жмёт в подъёме. Шнурок там не тяни.

Ботинки были велики мне на полразмера. Я затянул шнурки потуже и подумал, что широкая нога, над которой утром смеялся Артём, в них пригодилась: в узких до леса я бы не прошёл.

Леонид проснулся сам, когда Гоша взял его дубину, которая лежала рядом с ним. Он открыл глаза и посмотрел снизу на Гошу.

— Это моё, — сказал он хрипло.

— Андрей велел, — сказал Гоша и замер с дубиной в руках.

Леонид посмотрел на меня.

— Куда?

— Вверх по ручью, за тем, в туфлях. Гоше нужно чем-то отмахиваться.

Леонид сел. Он подумал, потёр лицо ладонями, потом махнул рукой.

— Бери, — сказал он Гоше. — Только назад принеси. Я к ней привык.

— Верну.

— И если на вас там кто-нибудь выйдет, бей сверху, а не сбоку. Сбоку она отскакивает.

Гоша кивнул так серьёзно, будто ему давали инструкцию к станку.

Зубочистка стояла у навеса Инны, прислонённая к стойке, там, где я её поставил ночью. Я взял её правой рукой. Левой взять не мог бы, даже если бы захотел: Инна, увидев, что я собираюсь, подошла молча и полосой ткани подвязала мне левую руку к поясу. Локоть она прижала к боку, а кисть положила мне на живот.

— Чтобы не махал, — сказала она. — Ты же забудешь.

— Я помню.

— Ты уже два раза забыл. Это на третий.

Она затянула узел. Рука легла плотно, и бок от этого заболел меньше. Я ей этого не сказал.

— Андрей, — не отпуская ушла, сказала она. — Ты же только посмотреть идёшь.

— Глазами, — сказал я. — Руками ничего трогать не буду.

— Валеру ты оставил, потому что я сказала. Хорошо. А себя ты почему не оставил?

— Следы читать некому, кроме меня, — сказал я. — Гоша их видит, а читать не умеет. А если не пойти сегодня, завтра этот, в туфлях, придёт снова за камнем, и тогда я буду смотреть уже на дыру.

Инна отпустила узел.

— Возвращайся до темноты, — сказала она.

— До заката.

Я повернулся к лагерю. Большинство были заняты своим, но многие посматривали на нас.

— Леонид, — сказал я. — Ты за старшего. Пока нас нет, за круг днём никому не ходить, кроме Ани у тропы. Олег с Артёмом ставят жерди у загона. Ночью, как вчера. Вернёмся до заката.

— Слышал, — сказал Леонид. Он уже стоял, без дубины, и от этого выглядел непривычно. — Иди, парень. Не задерживайся.

Мы вышли из круга у тропы. Аня сидела на чурбаке у тропы и посмотрела нам вслед, но ничего не сказала. Я оглянулся у кустов. Над стеной Кольца ровно, без ветра, поднимался от общего огня дым.

Вдоль ручья выше Кольца я ещё не ходил. Незачем было: вода у нас своя, у Кольца, и лес есть ниже. Об этой земле я знал только то, что видел с бугра: лес поднимается, а за лесом стоят горы.

Хозяин, по словам Серёги, ушёл от южного берега в лес и вверх, туда, где горы. Если это он ходит к нашему кругу, то и жить он должен где-то в той стороне.

Первым шёл я, Гоша за мной. Тропы тут не было. Был берег ручья, где под ногами то песок, то камень, то корни, и была полоса примятой травы, которая шла то по самому берегу, то уходила в кусты, когда берег становился крутым.

След легко читался. Ночной гость не прятался. Он шёл туда и обратно одной дорогой и каждый раз выбирал, где удобнее, а удобнее было в одних и тех же местах.

Я остановился у большого камня на берегу и присел.

Камень наполовину лежал в воде, и с этой стороны к нему подходила голая мокрая глина. На глине было три отпечатка, один поверх другого. Два были свежие, ночные, а третий постарше: края у него подсохли и осыпались.

— Он тут ходит не первый раз, — сказал я.

Гоша присел рядом.

— Как вы это видите? — спросил он. — Они же одинаковые.

— Подошва та же, а ногу он ставил по-разному. Смотри на этот, старый.

Я показал правой рукой. Старый отпечаток был глубже свежих, и носок у него ушёл в глину сильнее пятки.

— Он тогда нёс перед собой что-то тяжёлое, — сказал я. — Видишь, носок вдавлен глубже: груз тянет вперёд, и шаг выходит короче. Эти два мельче, хотя носок и тут глубже пятки: он и пустой ходит на носках, торопится. Пустой шёл, туда и назад.

Гоша смотрел на отпечатки, и я видел, как он старается увидеть то же, что вижу я.

— Он камень нёс, — сказал он.

— Похоже.

Сказать «похоже» было проще, чем «да». Камень весил как полведра воды, и с таким грузом