Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

Вейн встал из-за стола и вышел во двор, к лошадям.

Лошади стояли у коновязи, жевали овёс, одна переступала с ноги на ногу. Он проверил копыта у передней, хотя проверял их днём, потом подтянул подпругу на своём седле, хотя она была подтянута. Над Грядами стояла тёплая ночь, где-то пели девки, далеко, на другом конце деревни. Что было дальше в избе, Вейн не знал и знать не хотел. Корст бы сказал, что он дурак. Может, Корст был и прав.

Утром Влас вышел из избы старосты сам, бодрый, и велел седлать ему коня, а не запрягать кибитку. Сказал, что хочет поглядеть, что тут у них за ручьём. Вейн повёл его к ткацкому камню.

Глыба лежала у ручья, за огородами, вросшая в берег, длинная, как изба, и вся в серо-зелёном лишайнике, плоском, сухом, будто пролитом сверху. Вокруг из травы торчали остатки стен, ровные, гладкие, из тёмного тесаного камня, каких нынче никто не кладёт. В одном месте сохранился порог, стёртый посередине до ямки.

— Это что? — спросил Влас, не слезая с коня.

— Ткацкий двор был. Холст ткал, сукно валял. Со всего кольца сюда лён везли, шерсть. Обратно холстом брали.

— А теперь?

— Встал. При отце моём ещё. Говорят, за одну зиму остыл, весной не завёлся.

Влас посмотрел на глыбу долго, щурясь от солнца.

— У Заречья, — сказал он, — у города, есть деревни, где до сих пор сукно валяют. На таком же камне. Оттуда его и возят, то сукно, что ты по кольцу развозишь. — Он повернулся к Вейну. — Почему у них работает, а у тебя стоит?

Вейн не ответил. Ответа он не знал.

Влас слез с коня, морщась, порылся в поясном кошеле и вынул мелкий камень, чёрный, с ноготь. Подошёл к глыбе, положил его на лишайник, на самый верх, и постоял, глядя на него.

— На Стеллу же кладут, — сказал он. — И та работает. А этот чего не хочет?

Камень лежал на лишайнике, и ничего не происходило. Влас подождал ещё, потом забрал его обратно, сплюнул в траву и пошёл к коню.

Вейн шёл следом пешком, по росе. Про Заречье он слышал, город был далеко, за два тракта, но что там до сих пор работают такие камни, он не знал. Весовщики в гильдии каждое лето принимали сукно из других городов, и Вейн ни разу не спросил, откуда оно.

К полудню обоз тронулся. Влас ехал верхом до первого поворота, потом слез, морщась, и полез в кибитку, и больше коня не просил.

* * *

За Грядами деревни пошли одна за другой, по дню пути, иной раз по полдня. Вейн знал их наизусть, по порядку, как знают молитву, и сам, может, не заметил бы, где кончаются сытые, если бы не книга. В книге это было видно лучше, чем глазами.

«Ольшаны. Дворов 38. Принято: первого уровня 9, второго 1». Весной было восемь. Дети бежали за обозом, как в Грядах, только меньше, и староста угощал ревизора не гусем, а курицей.

«Брод. Дворов 31. Принято: первого уровня 7». Весной столько же. У брода через реку стояла мельница, колесо не крутилось, лопасти обросли зелёной бородой, но избы были крыты, и бабы на мостках полоскали бельё.

«Пески. Дворов 24. Принято: первого уровня 6». Весной семь. Здесь за обозом никто не бежал. Дети стояли у плетней и смотрели.

Дальше Вейн писал, не поднимая головы. Шесть, пять, шесть, четыре. Двадцать два двора, девятнадцать, семнадцать. Каждый вечер он разворачивал книгу к Власу и протягивал перо, и Влас каждый вечер расписывался. В Ольшанах подпись вышла с завитком, как в Грядах. В Песках завиток стал короче. На седьмой деревне Влас расписался лёжа, не поднимая головы с тюфяка, и подпись поползла вниз, через соседнюю строку.

— В Грядах детишки за обозом бежали, — сказал он как-то вечером, отдавая перо. — А тут?

— А тут бегать некому, господин ревизор.

Влас ничего не ответил.

Тракт за Грядами с каждым днём становился уже. Камни вдоль обочины стояли ещё чистые, но уже не так: мох на них сдирали весной, а к осени он отрос снова, по низу, бурой каймой. Вейн останавливал обоз у каждого второго, слезал с коня и обходил камень, смотрел, не затянуло ли просвет, не пошла ли у подножия поросль. Если шла, звал охранника с топором. Двое его охранников знали это дело и рубили молча, латники смотрели с сёдел.

Влас звал его в кибитку на второй день, на третий, и Вейн каждый раз отказывался.

— Да что ты там всё лазишь? — спросил Влас наконец, откинув полог. Он сидел у самого края, придерживая полог рукой, и лицо у него было бледное, с тенями под глазами. — Ну камень и камень. Стоит.

— Тракт держать — долг всякого проезжего, господин ревизор. А купца первого спросят, если камень на его кольце зарастёт. Застрянет зимой обоз, лес подойдёт к дороге, из города пришлют отряд разбираться, кто недоглядел. Это я недоглядел, выходит.

— Купеческое дело, — сказал Влас и опустил полог.

Но на следующей стоянке, когда Вейн обходил камень у обочины, он услышал за спиной шаги и обернулся. Влас стоял у кибитки, держась одной рукой за колесо, а другой за поясницу, и смотрел на камень.

— Вот этот, — сказал он. — Его чистили?

— Весной. Внизу опять мох пошёл. Сейчас почистим.

Влас подошёл ближе. Шёл медленно, переставляя ногу, как переставляют чужую. Остановился у камня, в двух шагах, и постоял. Потом положил ладонь на холодный бок.

— Странно, — сказал он, не оборачиваясь. — Целый день голова болит, к вечеру хоть ложись да помирай. А тут вроде отпустило.

Вейн промолчал. Он знал это и раньше, все в охране знали: у чистого камня легче, у заросшего тяжелее. Новички в охране узнавали это в первую же неделю. Ревизор узнал на шестой день.

Вечером Вейн развёл в кружке щепоть соли с водой и отнёс в кибитку. Влас лежал на тюфяках, с закрытыми глазами, и не сразу понял, что ему протягивают.

— Это что?

— Вода с солью. Пейте.

— Зачем?

— В охране новичкам дают, кто первый раз с города. Тело к лесу привыкает, соль на это