Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

Влас выпил, морщась, до дна, и отдал кружку. Ничего не сказал. Наутро он и правда вышел из кибитки сам, без помощи, и даже прошёлся вдоль обоза, но к полудню снова лежал, и полог больше не откидывал до самого вечера.

Хуже ему было не одному. Через неделю у латников заболел самый молодой, светлоусый, сын какого-то городского десятника, взятый в охрану к ревизору за отцовы заслуги. Сидел у костра, держался за голову, а потом встал, отошёл в темноту, и его там вырвало. Старший латник, седой, с рубцом через бровь, подошёл к Вейну и спросил, нет ли у купца чего от такой хвори. Вейн дал соли. Старший сам развёл её парню в кружке, сам заставил выпить и до утра сидел с ним рядом, не ложась.

— Двадцать лет служу, — сказал он Вейну под утро, — а за город дальше двух дней не ходил ни разу. Нас ведь в города водят. Из города в город, по большому тракту, там камни как в Цитадели, с пола есть можно. А тут…

Он не договорил и посмотрел на лес у обочины, тёмный, близкий, и на камень, у которого внизу бурел мох.

В ту ночь Влас позвал Вейна к себе, к жаровне, и они доиграли партию, брошенную днём. Влас играл молча и рассеянно, дважды отдал коня, которого мог не отдавать, и, когда Вейн впервые за всю дорогу поставил ему шах, только хмыкнул.

— Учишься, купец. — Он потёр висок. — Скажи-ка мне вот что. Третий уровень ты где берёшь?

Вейн смотрел на доску.

— Охотники находят. Не каждый год. В глубоком лесу, у зверя.

— Весной ты сдал один. Корст говорил. Хороший камень. С какой деревни?

— С тракта, — сказал Вейн. — Принесли на стоянке.

— Кто принёс?

— Охотник. Из дальних.

Влас поднял на него глаза и смотрел долго, и Вейн выдержал этот взгляд, потому что ничего неправды в его словах не было. Мальчишка и правда принёс на стоянке, в чужой деревне, и был он из дальних. Только охотником он не был, и про амулет, который Вейн ему за тот камень отдал, Корст Власу, похоже, не рассказал.

— Ходи, — сказал Влас. — Твой ход.

Вейн пошёл ладьёй, неудачно, и Влас взял её, не глядя.

На двенадцатый день, к полудню, тракт вышел на развилку. Налево он шёл дальше, к Лысой, а направо уходила старая дорога, когда-то такая же широкая, и на въезде в неё стоял столб с прибитой поперёк доской. На доске было вырезано и закрашено дёгтем: «Ходу нет». Сама дорога за столбом была уже и не дорогой: колея заросла березняком в рост человека, а камни вдоль неё стояли под мхом по самую макушку, и меж ними поднимался лес.

Обоз проезжал мимо, и Влас откинул полог.

— Это что там?

— Липовка, — сказал Вейн. — Была. Закрыли лет шесть как.

— Кто закрыл?

— Гильдия. Купец отметил убыль, приехали, посмотрели. Дворов осталось с десяток, детей нет, камни не чищены. Решили не спасать. Кто живой был, тех вывезли, кого в Гряды, кого куда. Столб поставили. Дальше лес сам.

Влас смотрел на столб, пока обоз не проехал. Потом опустил полог. Вейн ехал рядом с кибиткой и слышал, как ревизор кашляет внутри, долго, тяжело.

Купцом, который отметил убыль в Липовке, был он сам. Об этом Вейн не сказал.

Ночью ревизор кашлял, долго, с хрипом. Под утро кашель стих. Вейн задремал и проснулся от того, что кто-то ходит у кибитки. Было ещё серо. Влас стоял у колеса, спиной к костру, наклонившись, и прижимал к лицу платок. Постоял так, отнял платок, посмотрел на него, сложил и сунул за пазуху. Потом обернулся и увидел, что Вейн не спит.

Ни один из них ничего не сказал. Влас полез обратно в кибитку и задёрнул полог.

На платке, когда ревизор складывал его, Вейн успел заметить тёмное пятно. В полутьме оно было почти чёрным, но Вейн знал, какого оно цвета. Он видел такое у новичков в охране, на первой неделе, кого брали в первый раз из города. У тех проходило, если поили солью и держали у чистых камней. У тех, кому было за сорок, проходило хуже.

* * *

За Липовкой деревни пошли реже, между ними по два, по три дня пустого тракта. Через три дня встали на ночь у камня на прямом куске тракта, где лес отступал от обочины шагов на тридцать и было где развести костры. Камень стоял чистый, Вейнов охранник ободрал его ещё засветло, и латники жались к нему поближе, хотя вслух никто этого не говорил.

Она вышла из леса, когда уже стемнело. Вейн сначала услышал, как насторожилась собака у дальней телеги, потом увидел. Женщина стояла на краю света от костра, не подходя, и держала руки так, чтобы их было видно.

Старший латник поднялся, положив руку на рукоять. Вейн махнул ему: сядь.

— Подойди, — сказал он.

Она подошла. Шла медленно, переставляя ноги так, будто каждая весила пуд. На ногах были лапти, истрёпанные до того, что подошва держалась на одном лыке, а под лаптями мокрые чёрные онучи. Одежда на ней была суконная, старая, вытертая до основы на локтях и на коленях, порванная по подолу. Поверх всего, на плечах, шкура, большая, медвежья, должно быть, когда-то, а теперь облезлая клоками, с проплешинами, скатанная на спине и перехваченная ремнём. В ней она, должно быть, и спала, в ней же и шла.

Лицо худое, тёмное, в морщинах, и не разберёшь, тридцать ей или пятьдесят. На шее, на шнурке, костяной оберег.

— Погреться бы, — сказала она. Голос сиплый, будто давно ни с кем не говорила. — Немного. Я уйду.

— Садись.

Она села у огня, не снимая шкуры, вытянула к огню руки. Пальцы у неё были чёрные от земли и в ссадинах.

— Откуда идёшь? — спросил Вейн.

— Из лесу. — Она помолчала. — Жила в лесу. В племени. Ушла.

— Далеко ушла.

— Далеко.

Она смотрела в огонь и грела застывшие руки. Вейн налил ей из котелка горячего травяного чая. Она взяла обеими руками и пила маленькими глотками, держа кружку у самого лица.

— Ты по тракту ездишь, — сказала она потом, не поднимая глаз. — По деревням. Не видал парня? Ушаком звать.

— Деревень много, —