Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

— Молодой. Ростом невелик. — Она подняла руку и тронула своё ухо. — Уши у него большие, торчат. А правое ещё и кверху смотрит. Его по ушам всякий узнает.

Вейн подумал, честно перебрал в памяти деревни, по которым шёл весной и теперь. Мальчишек с ушами было много. С таким, чтоб правое кверху, он не помнил ни одного.

— Нет, — сказал он. — Не видал.

Она кивнула, будто другого и не ждала, и опять стала смотреть в огонь.

— Из лесу обычно камни приносят, — сказал Вейн погодя. — На обмен. Есть у тебя что?

Она поставила кружку на землю, сунула руку под шкуру, к поясу, долго копалась там, и наконец вытащила кожаный мешочек, тощий, с палец. Развязала, вытряхнула на ладонь. Два камня, чёрные, с ноготь. Первого уровня.

— Вот, — сказала она. — Больше нету.

Вейн взял их, повертел у огня.

— За это могу тебя кормить, пока до ближней деревни едем. Дня три. И на возу посидишь, где мешки с крупой. Ноги отдохнут.

Она долго смотрела на него, будто не понимала, где тут обман.

— Кашу дашь?

— Кашу дам.

Она ничего больше не сказала, только кивнула и стала завязывать пустой мешочек. Вейн забрал его у неё, сходил к телеге с солью и насыпал доверху. Мешочек был маленький, соли в него вошло немного. Она подержала его на ладони, не завязывая, и Вейн увидел, как у неё дрогнул подбородок.

Он позвал охранника, велел положить ей каши, сколько съест, и устроить на ночь у воза с крупой, под рогожей. Она ела, сидя у огня, медленно, обжигаясь, выскребая ложкой котелок до дна, и латники у соседнего костра смотрели на неё, а потом перестали смотреть.

Вейн открыл книгу и записал строку: «На тракте. Принято от лесной: первого уровня 2. Выдано: соли мешочек». Взял перо и пошёл к кибитке.

Влас лежал на тюфяках, он был укрыт двумя одеялами, и жаровня рядом с ним горела в полную силу, но лицо у него всё равно было белое, как воск. Под носом виднелась засохшая тёмная корка. Он её больше не вытирал. Рядом, на подушке, лежал платок, весь бурый.

— Подпишите, господин ревизор. Принято при вас.

Влас открыл глаза, взял перо, не глядя в книгу. Рука у него дрожала, и подпись вышла кривая, в две черты, без всякого завитка. Он отдал перо и закрыл глаза. Вейн постоял над ним, потом задёрнул полог и вернулся к костру. Женщина уже спала у воза, свернувшись под своей шкурой, и из-под шкуры торчали только чёрные, разбитые ноги в лаптях.

* * *

Лысая встретила их запахом. Камни вдоль дороги стояли с весенней чисткой, но наспех, мох оставлен снизу, и между ними, у самой колеи, поднималась поросль, по пояс, и её пришлось рубить, чтобы проехать.

Изб было три десятка. Обжитых, с дымком из трубы, Вейн насчитал семнадцать. Остальные стояли с заколоченными окнами, у двух провалились крыши, у одной вместо крыши торчали одни стропила, серые, без единой свежей жерди. Железный камень лежал на краю деревни, у старого отвала шлака, огромный, чёрный, оплавленный по краю, как будто его когда-то вынули из печи и бросили остывать. Он и остывал уже лет двадцать.

Лесная слезла с воза у первой же избы, поклонилась Вейну в пояс, молча, и пошла по деревне. Он видел, как она останавливается у каждого двора и что-то спрашивает, и как ей качают головой.

Детей вышло встречать пятеро. Стояли у плетня и молчали. Самому старшему было лет девять. Шея тонкая, голова на ней казалась слишком большой.

Влас вышел из кибитки сам. Стоял долго, держась за колесо, и смотрел на детей, на избы, на отвал.

Староста Лысой был стар, сутул, в рубахе, латанной на локтях. Камни он вынес не в мешочке, а в тряпице, и, когда развернул её на столе в своей избе, Вейн разложил их не сразу. Пять. Все первого уровня, все мелкие, один с трещиной. Весной Лысая дала семь.

— Это всё? — спросил Вейн.

— Всё, — сказал староста. — Охотник у нас один остался, старый. Ходит, сколько может. Летом зверя не было почти, а камни где зверь, там и камни.

Вейн открыл книгу и записал строку. Перо скрипело. «Лысая. Дворов жилых 17. Принято: первого уровня 5. Второго нет. Третьего нет». Повернул книгу к Власу.

Влас книгу взял. Но подписывать не стал. Положил её себе на колени, закрыл и посмотрел на старосту.

— Сядь, — сказал он.

Староста сел на край лавки.

— Где камни?

— Вот, господин. Все, сколько есть.

Влас раскрыл книгу на коленях, нашёл весеннюю строку Лысой и ткнул в неё пальцем.

— Весной семь. Сейчас пять. Где два?

— Нету, господин. Не нашли.

— Охотник у вас один?

— Один.

— Сколько раз за лето в лес ходил?

— Да почитай каждую неделю, господин. Как ноги несут.

— Сколько камней принёс?

— Вот эти, господин.

— И всё?

— Всё.

— Ты мне не ври. — Голос у Власа был ровный, без крика, и от этого делалось хуже. — Может, вы камни меняете. Мимо купца. Кому?

— Кому ж нам менять, господин? Кто к нам поедет?

— Вот я и спрашиваю. Кто приезжал этим летом, кроме купца? Пришлые были? С других трактов?

— Не было никого, господин.

— Дикие?

— Дикие весной мимо шли, по лесу, к нам не заходили. Мы их и не видели, следы только.

— Спрашивал кто про камни? Не купец, другой кто. Обещал что за них?

— Никто не спрашивал, господин. Чем хотите поклянусь.

— Может, у вас дальше есть деревни, которые камни скупают? Соль мимо города возят?

Староста смотрел на него, и губы у него дрожали.

— Какую соль, господин? Мы соли с весны не видим. Детишки вон без соли кашляют. Её только Вейн и возит.

Влас молчал долго. Смотрел на старосту, на его латаные локти, на пять мелких камней на сукне, один с трещиной. Потом открыл книгу, взял перо у Вейна и расписался под строкой. Подпись вышла короткая, без завитка.

— Ступай, — сказал он старосте.

Староста ушёл, пятясь, и в дверях споткнулся о порог.

Вейн ждал. Ждал, что Влас скажет что-нибудь про недобор, про «контроль», про Липовку и столб с доской. Влас ничего