Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

— Неурожай у них, что ли, был? — спросил он, не оборачиваясь.

— Неурожай, — сказал Вейн.

Влас кивнул, будто это всё объясняло, и пошёл к кибитке.

Вейн сидел за столом, над закрытой книгой, и понимал, о чём тот думает, потому что сам так думал когда-то, лет десять назад, когда впервые взял это кольцо. Одна худая деревня. Бывает. Неурожай, зверь ушёл, староста бестолковый. В следующей будет лучше.

* * *

Вечером Вейн пошёл по деревне один. Сделал так, как делал всегда в Лысой: прошёл от избы к избе, посчитал, где дымит, где нет, у кого ворота висят на одной петле. У предпоследнего двора на завалинке сидела старуха с мальчишкой лет шести на коленях. Мальчишка кашлял и, когда кашлял, весь сжимался, а старуха гладила его по спине.

— Соли бы, купец, — сказала она, когда он поравнялся с ней. — Хоть щепоть. Он без соли не спит.

Соль на кольце шла за камень, и только за камень. Вейн знал, что Лысая свою весеннюю соль выбрала до крупинки ещё к сенокосу, и знал, что на пять мелких, которые он сегодня принял, деревне причиталось ровно столько, сколько он завтра отвесит, и ни горстью больше. Каждая горсть сверх была в гильдейском реестре долгом. Его долгом.

Он сходил к телеге и принёс ей горсть в тряпице. Старуха взяла её обеими руками и прижала к груди, ничего не сказав, а мальчишка смотрел на Вейна, не мигая.

Когда Вейн вернулся к костру, Влас сидел у кибитки, на подножке, закутанный в плащ, и смотрел в его сторону. Он видел, куда Вейн ходил и что носил. Ничего не спросил. Вейн открыл книгу, нашёл строку Лысой и приписал под ней мелко: «Выдано сверх: соли горсть. В долг». Подписать не дал.

Ночью Влас кашлял. Кровь шла у него теперь утром и ближе к вечеру. Вейн лежал у костра, завернувшись в плащ, и слушал, как за войлочной стенкой кибитки ревизор кашляет долго, с хрипом, переводит дух и снова кашляет. Латники у соседнего костра тоже не спали, сидели и молчали. Один подбросил в огонь полено, другой сплюнул в темноту.

Вейн считал. По привычке, деревню за деревней, двор за двором. Большие Гряды дали тринадцать. Лысая пять. Дальше Глухая Вода, где весной были пустые лари и дети с шеями как тростинки, и стадо, которое никто не резал. Там дадут два, хорошо если три. Потом Тёсово. Потом Печищи. Красные Камни. И остальные, мелкие, по кругу, каждая по два, по три.

До Лысой набралось шестьдесят с небольшим. Сто четыре не выходило. Если повезёт, восемьдесят. А третьего уровня не было ни одного, и взять его было неоткуда, кроме одного места. Мальчишка из Печищ, худой, с чёрными от работы пальцами. Если он жив. Если у него осталось ещё. Если его деревня вообще стоит.

Под утро Вейн вышел к тракту. Было серо, роса легла на траву, и по тракту, в сторону Глухой Воды, уходила женщина в облезлой шкуре. Шла медленно, переставляя ноги, как вчера, и не оглядывалась. Вчера в Лысой Ушака никто не видел. Дальше по тракту были Глухая Вода, развилка, Тёсово, Печищи. Вейн смотрел, пока она не скрылась за поворотом.

Из кибитки снова закашляли, и Вейн пошёл туда.

Влас лежал, как вчера, белый, с бурым платком у щеки. Вейн сел на край кибитки, у полога, и долго молчал. Он думал об этом уже не первый день и никак не мог додумать до конца. Если ревизор помрёт у него на кольце, в глуши, за три недели от города, спросят с купца. Что повёз, почему не уберёг, почему не вернул. И книга, где под каждой строкой его подпись, станет книгой мёртвого.

— Господин ревизор, — сказал он наконец. — Может, вам назад? В город. Если не стоять у каждой деревни, кибитка налегке за двенадцать дней дойдёт. Латников дадим половину. Под куполом отлежитесь.

Влас открыл глаза.

— А вперёд сколько?

— До Печищ по тракту восемь дней, через Глухую Воду и Тёсово. — Вейн помолчал. — Есть ещё старая дорога, лесом, прямо отсюда на Красные Камни. Купцы по ней давно не ходят: деревни, что на ней стояли, повымерли, камни чистить некому, колея худая. Зато дня на три короче. А Глухую Воду с Тёсовом на обратном возьмём, всё одно мимо них назад идти.

Влас лежал, не открывая глаз, и шевелил губами, будто считал.

— Двенадцать назад, — сказал он. — Пять вперёд. — Он открыл глаза. — Не доглядел я ещё, купец.

— Помрёте ведь.

— Может, и помру. Тогда книгу мою отдашь в гильдию, там всё написано, что я видел. — Он снова закрыл глаза. — Твоей короткой дорогой поедем.

Вейн посидел ещё, потом опустил полог и пошёл поднимать обоз. Старая дорога начиналась за околицей Лысой, сразу за отвалом шлака, и первый камень на ней стоял по пояс во мху.

Роса не сходит до полудня. Колёса оставляют в траве на обочине две тёмные полосы, и, когда я свешиваю руку с борта, пальцы сразу становятся мокрыми и холодными. Радим правит, ссутулившись на передке. Ждан спит у меня в ногах, на коже Ставра, подтянув колени к груди, и ни разу не просыпается, даже когда телегу встряхивает на корнях. Горан сидит спиной к лошади и смотрит назад, на тракт, будто ждёт, что Глухая Вода догонит нас и попросит ещё чего-нибудь.

Встречная телега показывается после первого поворота. Лошадь у неё мохноногая, низкая, на передке сидит долговязый парень он узнаёт нас раньше, чем мы его, и привстаёт, чтобы помахать, так что чуть не валится через борт.

— Горан! Ярек! — кричит он ещё издали. — А я из Печищ!

Телеги встают бок о бок. Векша соскакивает в траву, обходит свою и хлопает ладонью по ближнему мешку.

— Пять, как сговорились. Тёлок Силан ваш принял, всех четырёх, в хлев загнали — Он развязывает горловину и запускает туда руку по локоть. — Вот, глядите. Это ж не зерно, это ж песня — тут горсти на кашу хватает с запасом.

Горан перегибается через борт, берёт у него горсть и пересыпает с