Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

— Добрая, — говорит он. — Стеша тебя ждёт. Велела сказать, чтоб не задерживался.

— Да я ж не задерживаюсь! — Векша смеётся и завязывает мешок. — Я ж у вас только ночевал. Дом у вас этот новый хорош вышел, я такого не видал.

Горан хмыкает. Векша лезет обратно на передок, трогает лошадь, и телега его, переваливаясь, уходит в ту сторону, откуда мы едем. Радим смотрит ей вслед, обернувшись через плечо, пока она не скрывается за поворотом. Потом выпрямляется и трогает нашу.

* * *

Ночуем у ручья, где ночевали по дороге туда. Кострище устроенное так и стоит, к нему еще подкатил кто-то камней, готовить стало удобнее. Ждан с Радимом засыпают сразу после похлёбки, на одной рогоже, спинами друг к другу. Горан сидит у огня и подкладывает ветки по одной, тонкие, чтобы горели долго.

— Горан, — говорю я. — Людей не хватает.

Он поднимает глаза.

— У нас камней около полусотни на одну деревню. Охотников двое, Грач и Лом, а Грач хромает. В Тёсове Бажен с Мокеем. На Глухой Воде камней столько же, а ходить к ним некому, сам видел. В Рудне вообще никого. Камни я с Жданом чищу, ближние по паре в день можно, а дальние только по одному будет получатся.

— Это я и сам понимаю, — говорит Горан. — Ты к чему?

— К пещере. Она может дать умение. Не всем, но кому-то. Ждана вот мы смогли научить со мной работать то. Радим к лесу чутьё имеет, ты сам видел. Если водить туда молодых, будет кому ходить к дальним камням. Будут свои охотники, свои мастера.

Горан долго молчит. Ветка у него в пальцах переламывается пополам, он бросает обе половинки в огонь и смотрит, как они занимаются.

— Пещера, Ярка, иногда даёт, — говорит он. — А иногда человека забирает. Ты ж сам видал. Девятерых-то, рудненских, ты где видал?

— Нигде.

— Вот то-то.

Он отряхивает ладони о колени и ещё какое-то время смотрит в огонь.

— Я помню, как водили, — говорит он потом. — Парнем ещё был, староста у нас тогда Демьян был. Пятерых в одну весну повели. Вышли трое, Ефим, Тимко да Рус. Ничего им пещера не дала, так и ходят с тех пор за камнями, сам знаешь. А Сеньку с Ивашкой искали до ночи. Мать Ивашкина у входа сидела, пока её мужики не увели. — Он подбирает с земли ветку и долго её не бросает. — А потом я уже сам старостой был. Зима голодная выдалась, охотника ни одного, мясо только то, что в силки попадётся. Я троих послал. Приказом. Митькина мать у меня в ногах валялась, просила: не трогай, один он у меня. А я послал. Вышел один Лом. Охотником вышел, с того и живы были. А Митька с Гришкой там остались. — Ветка ломается у него в пальцах, он бросает обе половинки в огонь. — Мать Митькина через год померла. Вот с той зимы я и решил: никого неволить не стану. Кто сам согласен, тот пусть идёт.

— И при родителях. Чтоб мать сама видела и сама сказала. Дарина, коли захочет, при мне.

— Хорошо, — говорю я. — При родителях.

Горан кивает, но смотрит на меня так, будто ждал, что я скажу что-то ещё. Я не знаю, что ещё говорить. Условие понятное: на заводе тоже нельзя было допустить человека к линии без подписи мастера. Он ещё раз кивает, ложится на бок, спиной к огню, и натягивает кожух на ухо.

Радим не спит. Я вижу это по тому, как он лежит: слишком ровно, не шевелясь, и дышит не так, как спят.

Утром, когда мы уже сидим в телеге и Радим разбирает вожжи, он говорит, не оборачиваясь:

— Я в пещеру пойду. Сам.

— Отца спросишь, — говорит Горан.

Радим, не ответив, трогает лошадь.

* * *

В Тесово въезжаем вечером. С тракта видно, что на трёх крышах поверх старой, почерневшей дранки лежат свежие доски, светлые, и на одной ещё сидит мужик с молотком. Завид встречает нас у ворот. Ходит он все еще с палкой, но уже быстрее, не останавливаясь после каждого шага. Купава стоит на крыльце к моменту как мы подъехали. Она кивает Горану, смотрит на Радима, на меня, и уходит в дом.

За ужином Завид говорит про доски. Крыши начали, а на все не хватит. Сараи стоят худые, хлев у Мокея течёт. Ему бы ещё столько, сколько в прошлый раз, а лучше вдвое, и тогда можно зимовать. Говорит он Горану, а смотрит на меня.

— Завтра дальше, — говорит Горан. — Дома жатва стоит.

Завид кивает и больше не просит.

Брёвна лежат в овраге с прошлого раза и ещё навезённые, по самый край. Пещера нашу передачу в Рудню держит уже недели две, и сколько в ней осталось, отсюда никак не узнать. Но лесопилка у глыбы ночью не нужна никому, кроме Тёсова, и запас, который всё равно лежит без дела, сейчас можно превратить в доски. Решаю сам, ещё до того, как Завид доедает.

— Ночью пущу, — говорю я. — На всю ночь. Пусть ваши брёвна катают, пока я сижу.

Завид откладывает ложку. Горан смотрит на меня и ничего не говорит.

Ночь выходит длинная. Мужики жгут факелы, воткнутые в землю, и катают брёвна, по двое, с уханьем, и каждое бревно, подойдя к глыбе, дёргается, сдвигается и уходит в мох, а с другого торца, внизу, в темноте, начинают со стуком падать доски. Их оттаскивают в штабель мальчишки, которых никто не звал, но те сами пришли и посильно помогают. Я сижу у мха, спиной к холодному камню, вхожу, смотрю, как крутится вал и как идёт полотно, выхожу, пью квас, вхожу снова. Под утро строка меняется:

«Питание: снижение напряжения в сети».

Я останавливаю сам, пока она не сделала этого за меня.

«Остановка оператором».

В овраге остаётся бревна три, кривых, которые лежат там уже давно. Штабель досок поднимается выше человеческого роста. Я сижу у глыбы и смотрю на него, и, похоже, так и засыпаю, потому что, когда меня трясут за плечо, уже светло, а у меня на плечах лежит чужая шкура, теплая, хоть