Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

* * *

Утром, у телеги, Радим подходит к отцу. Говорит тихо, я не слышу слов, только вижу, как Завид слушает, опираясь на палку обеими руками, и долго смотрит сыну в лицо.

— Езжай, — говорит он громко, так, что слышим все. — Только вернись.

Он обнимает Радима неловко, одной рукой, не выпуская палку из другой, и сразу отпускает. Радим лезет на передок и разбирает вожжи, хотя разбирать там нечего.

Завид отводит меня в сторону, за телегу.

— Ты Ярину спроси, — говорит он. — Можно ли мне приехать. Повидаться. По осени, как жатва пройдет. — Он оглядывается на крыльцо. — Ты только сам спроси. Не при ком.

— Спрошу.

Купава стоит у калитки, пока мы выезжаем. В руках у неё ничего нет, она держит их под передником, и не машет, и ничего не говорит.

* * *

Родная мне теперь деревня начинаются полем. Оно сжато почти всё, длинное, пустое, со снопами, поставленными в бабки по стерне, и только у дальнего края, у леса, ещё ходят с серпами бабы и наклоняются, распрямляются, наклоняются снова. Мальчишка, который вяжет за ними снопы, распрямляется, видит нашу телегу, бросает перевясло и бежит не к нам, а к деревне, и кричит на бегу, срывая голос:

— Наши! Наши вернулись!

Когда мы въезжаем на улицу, нас уже ждут. Первым ко мне бежит Зорик. Он бежал вместе с ребятами, большими, на голову выше его, они бегут нарочно медленнее, чтобы он не отстал, и уступают ему дорогу, когда он сворачивает к нашей телеге. Он бежит, не задыхаясь, раскинув руки, и только у самого колеса вдруг садится прямо в пыль. Сидит и смеётся. Я спрыгиваю и подхватываю его. Он весит больше, чем летом, ненамного, но больше.

Кира стоит у калитки. Она смеётся, вытирает руки о передник, хотя они сухие, и опять вытирает, и не знает, к кому идти. Ждан слезает с телеги последним, медленно, будто ему всё равно, и идёт к ней не торопясь. Она обнимает его, и он стоит, не обнимая её в ответ, но и не отходит.

Дед сидит на ступеньке крыльца. Он поворачивает голову на мои шаги раньше, чем я подхожу, и щурится, и смотрит. Не мимо, как смотрел всё лето, а на меня.

— Ярка? — говорит он. — Ты, что ли?

— Я, дед.

— А в плечах-то раздался. — Он протягивает руку и трогает меня за плечо, будто проверяет то, что увидел. — Я с утра людей вижу, Ярка. Кто вошёл, кто вышел. Плывёт всё, будто сквозь воду, а вижу. К вечеру хуже. Вот как сейчас. А с утра вижу.

Горан слезает с телеги, говорит деду «здорово, Мирош» и уходит к себе, не дожидаясь, пока распрягут. У его двора уже стоит Дарин, и Горан ещё с дороги спрашивает его про плитку.

* * *

Кира ведёт меня в старый дом, едва я ставлю Зорика на землю. Дверь новая, на кожаных петлях, и, когда она открывает её, оттуда выходит запах, сухой и густой: мята, зверобой, грибы. Под потолком в два ряда натянуты жерди, и на них висят пучки, вниз головами, плотно, один к другому. На полатях расстелен холст, на нём лежат в один слой нарезанные грибы. Печь, в которой дед когда-то варил свою кашу, побелена.

— В сырость топим, — говорит Кира. — Чтоб не прели. Прохор подсказал, теперь этот дом для трав и сушки грибов. На всю зиму навязала.

С дедом она договорилась сама, пока меня не было. Я стою на пороге своего первого дома и смотрю на жерди, на холст, на её руки, которые поправляют на ходу какой-то пучок. Мне здесь больше нечего делать, и это непривычно.

Кожу Ставра я отдаю им в новом доме, внизу. Кира разворачивает её на столе, Ярина стоит рядом и проводит по ней ладонью, медленно, от края к краю, как гладят лошадь по шее.

— На двоих хватит по накидке, — говорит Кира. — И Зорику на сапоги останется. Вот тут, с краю.

У крыльца, пока они меряют кожу пальцами, толкутся двое мальчишек, не наших, с соседнего двора, с пустыми кружками. Ярина выходит к ним, наливает из жбана квасу, и они пьют тут же, на ступеньке, и уходят, уже по пути крикнув спасибо.

Ярине я говорю, когда она возвращается к столу и начинает резать хлеб.

— Отец твой спрашивает, можно ли ему приехать. Повидаться. По осени.

Нож останавливается. Ярина стоит над караваем и не режет, и не поднимает головы. Я достаю из-за пазухи мешочек, который ношу с самого Тёсова, с того вечера у плетня, и кладу на стол рядом с её рукой.

— Это тоже от него. Велел отдать.

Она смотрит на мешочек, не трогая. Потом развязывает шнурок, заглядывает внутрь и снова затягивает.

— Пусть приедет, — говорит она и дорезает каравай.

* * *

Ужинаем все внизу, у большой печи. Лавки теперь есть, Прохор с Кузьмой сделали их, пока нас не было, и стол есть, длинный, на всю горницу. Силан сидит с краю, вытянув больную ногу. Лука с Яном по бокам от него. Олёна ставит котёл. Малуша сидит у деда на коленях и разглядывает его бороду. Ждан ест так, будто не ел неделю, и Олёна подкладывает ему, не спрашивая.

Места за столом мне не хватает. Силан замечает это первым и начинает двигаться к краю, подтягивая больную ногу, и Лука с Яном тоже начинают ёрзать. Я машу им, чтобы сидели, и сажусь на верхнюю ступеньку лестницы, с миской на коленях, и так даже удобнее: видно всех.

— Корш твой ходит, — говорит Кира, хотя он не мой. — Желтизна сошла. Ест сам, по двору ходит. Грач его за дровами уже гоняет.

Ждан хмыкает в миску. Кира, не глядя, шлёпает его рукой по затылку, и Ждан хмыкает ещё раз, уже тише.

Лом с Прохором нашли, пока нас не было, в лесу борть, и на столе стоит горшок мёда, тёмного, с крошками воска. Дед тычет в него хлебом и рассказывает, как в молодости его самого пчёлы гоняли до реки, и что пчела умного человека не тронет, а его тронула, значит, умный он был не тогда, а потом стал. Все смеются, хотя, похоже, слышат это не первый раз.

Меня спрашивают про Рудню,