Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

Больше ничего не объясняет. Лом кивает, поворачивается и уходит налево, по еле заметной стёжке через березняк, и Ушак идёт за ним, а потом, шагов через двадцать, обгоняет его и идёт первым. Лом не одёргивает. Ждан с Яном и Радим тянутся следом. Мы втроём, Грач, Лука и я, сворачиваем направо, к ручью.

Неделю назад Ушак шёл за Ломом, как ходил всё лето, отставая на шаг и ступая в его след. Теперь он идёт впереди, и идёт легко, и не останавливается, где лес густеет, и не трёт виски, когда дальний контур остаётся позади. Пещера ничего не даёт сразу. Но, похоже, ему и не надо было многого: у него и тело под лес сделано.

* * *

Камень у ручья стоит в ельнике, по пояс во мху, и с северной стороны мох на нём толще ладони. Вокруг подрост, осинник и ёлочки, частые, по колено. Грач садится на кочку в стороне, вытягивает больную ногу и достаёт из-за пояса нож: срезать вокруг молодняк он будет сидя, ему так проще.

Лука сначала рубит подрост с другой стороны камня, пока Грач срезает со своей, а когда вокруг остаются одни пеньки, втыкает топор в землю и садится рядом со мной.

Неделю назад он входил со мной в Зону первый раз и стоял там, не дыша, глядя на панель камня, на конус заземления, на корни, которые уходили в пятку, как в живое. Теперь он входит, берёт у меня ветошь и, не дожидаясь слова, начинает с того края, где оптика грязнее. Трёт, пока налёт не сойдёт до черноты, макает ветошь в ведро и только потом переходит дальше. Я рублю корни у пятки.

— А Ждан сюда сам ходит? — спрашивает он, не поднимая головы. — Без тебя?

— Сам. Вчера завод пускал.

Лука трёт ещё, долго, одно и то же место, хотя оно уже чистое.

— А мне, как полное дадут, тоже можно будет?

— Смотря что дадут.

— Мне всё одно что. — Он переходит к следующей грани. — Лишь бы сам, да еще б лучше пораньше Яна успел.

Выхожу я первым, Лука сразу за мной. Камень стоит тёмный, мокрый, мох с него ободран до самой земли, вокруг пеньки осинника, срезанные вровень. Грач поднимается с кочки, подходит, смотрит на камень снизу вверх.

— Так, — говорит он.

Это у него значит, что хорошо.

* * *

Обратно идём другой дорогой, по краю болотины, где в прошлый раз Грач видел лосиный след.

Провал я замечаю шагов за сорок. Вторым зрением лес вокруг стоит ровным фоном, как вода в пруду, и в этом фоне справа, у корней поваленной ели, есть место, где фон проседает, тянется к одной точке и пропадает в ней, как вода в воронке. Ель повалило давно: корни вывернуты стеной в два человеческих роста, в них засохла земля с камнями, а под ними яма, на дне которой стоит чёрная вода.

— Грач, — говорю я. — Там.

Он смотрит, куда я показываю, потом на меня. Не спрашивает. Идёт к выворотню, опускается на здоровое колено у края ямы, кладёт нож рядом и щупает корни рукой, лезет пальцами под ком земли, глубже.

— Где?

— Ниже. Под корнем, что толще. Левее.

Он копает ножом. Земля под корнями сухая, твёрдая, перемешана с мелким камнем, нож скрипит. Грач сопит, сдувает с глаз волосы, копает дальше. Лука стоит рядом с ведром и не дышит. Долго. Я успеваю посчитать, что пошла десятая минута, а Грач всё ещё режет землю пластами и отваливает их в яму.

Потом нож стукает. Грач откладывает его, лезет в нору двумя пальцами и тянет.

Камень ложится ему в ладонь, весь в земле. Он обтирает его о штанину, и под землёй камень чёрный, гладкий, тяжёлый, размером с куриное яйцо. Грач держит его на ладони и покачивает, взвешивая.

— Здоров, — говорит он.

— Горан рад будет, — говорю я.

Он кивает, и кладёт камень не в заплечный мешок, где у него соль и хлеб, а за пазуху, и запахивает рубаху туже.

* * *

К деревне выходим к вечеру. Лом с ребятами уже вернулись: у ворот Ломова двора лежит кабан, молодой, ещё не матёрый, и над ним стоят мальчишки со всей улицы, а Лом сидит на чурбаке и чистит стрелу.

— Ушак нашёл, — говорит он, когда мы подходим. — Я бы мимо прошёл. Он след за болотом взял, где я и не смотрел.

Ушак стоит у плетня. Уши у него красные, все сразу, до самых кончиков, и он смотрит в землю.

— Ещё два камня, — говорит Ждан. — Оба у соснового. Мелкие очень, но гладкие.

Я иду за водой к колодцу, потому что у нас в бочке кончилась, а Олёна не успела. У колодца очередь, бабы с вёдрами, человек шесть, и они пропускают меня вперёд, хотя я не прошу, и я отказываюсь, и встаю в конец. Стою и смотрю на них, потому что больше смотреть не на что.

У Марты под передником живот. У Кузьминой жены тоже, и у той, молодой, что с соседнего двора, и у вдовы, которая пела на новоселье про дрова. Я начинаю считать и сбиваюсь, потому что одна стоит ко мне боком, а у другой не разобрать: рубаха широкая, да ещё платок сверху накинут. Половина, не меньше. Горан говорил мне это ещё по дороге в Тёсово, у костра, «полдеревни тяжёлая ходит», а я тогда кивнул и думал про камни.

Марта оборачивается, видит, как я смотрю, и улыбается, и одёргивает передник.

— Чего, Ярка? Тоже воды?

— Тоже.

* * *

Горана я нахожу у склада. Он стоит у открытой двери, и изнутри пахнет так, что на десять шагов слышно: сушёным грибом, землёй, луком.

— Гляди, — говорит он и отступает, чтобы я видел.

Под потолком склада натянуты верёвки, и на них грибы, нанизанные на нитки, связками, сотни связок. На полу короба, в коробах тоже грибы, уже сухие, лёгкие, звенят, если тронуть.

— Бабы хорошо носят, — говорит Горан. — Считай, по телеге в день на всех. Еле чистить успеваем. У всех потолки завешаны, в каждом доме сушат. — Он поворачивается ко мне. — А вы пока ходите, мы тебе погреб закончили. Дарин сказал, добрый. Глубоко, сухо. И грибы, и мясо вяленое,