Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

* * *

Двор у Грача маленький, утоптанный, с поленницей вдоль всей стены. Луна уже поднялась над лесом, полная, белая, и во дворе светло, так что видна каждая щепка на земле. Корш колет дрова. Колет медленно. Ставит полено на колоду, долго примеряется, бьёт, и полено расходится не сразу, а со второго раза. Он откладывает половинки, разгибается, отдыхает, держа топор у ноги, и только потом берёт следующее.

Ушак спит в избе, Грача не видно и не слышно.

— Поесть тебе Кира прислала, — говорю я и ставлю горшок на поленницу.

— Поставь, — говорит Корш. — Доколю, поем.

Я сажусь на чурбак у стены. Он колет. В лунном свете он кажется больше, чем днём, и тень у него от ног тянется через весь двор. Рубаха на нём уже не висит, как висела летом, и лицо не жёлтое, а серое от луны, как у всех.

— Я тут чужой, — говорит он, не оборачиваясь, и ставит новое полено. — Бабы на меня до сих пор не глядят, мужики глядят, будто не знают, чего от меня ждать, не сразу здороваются. Мне ничего. Я заслужил. — Он бьёт, полено раскалывается сразу, и он, кажется, сам этому удивляется. — Да вижу, Ярка. Ты тоже не деревенский.

Я молчу.

— Ты не так говоришь. И делаешь не так. И смотришь не так как все тут. Грач говорит то пещера тебя изменила, но вон Ждана и Ушака не поменяла. — Он откладывает половинки. — Откуда-то ты ушёл. Так и я ушёл. Да только никуда мы с тобой не пришли.

Он опускает топор и садится на колоду, на которой колол. Отдыхает. Дышит он ещё тяжело, как после бега, хотя колол медленно.

— У меня девка была, — говорит он. — В стойбище. Ну как была. Не была она моя. Только с охоты идёшь, а уж за версту думаешь: у огня она или по воду ушла. Глаза у неё были… как вода в ручье по осени. Тёмные, вроде и прозрачные, но глубокие такие что глаз не отвести. — Он трёт ладонью колено. — Отец её в другое стойбище засватал. Далеко. За камни, за соль, сговорились, как водится. Я к Сиверу пошёл, говорю: пусти, отобью, уведу. Сивер не пустил. Сказал: тебе тут жить, а не там. Я и остался.

— Не пошёл.

— Не пошёл. — Корш поднимает голову и смотрит на меня, долго, в упор. — А ты пошёл. Я ж всё видел, из бахчи, из леса. Видел, как ты из пещеры шел шатаясь, как потом опять с Кирой шли. А потом, как её Дёма увёл, ты встал и пошёл. Не жена она тебе. Не сестра. Встал и пошёл. Я за своей не пошёл, а ты за чужой пошёл, и меня ты взял, я тогда по глазам увидел что другие не поверят, а ты поверил. — Он отворачивается. — И ты ж не думал тогда. Я видел, ты не думал. Встал, и всё.

Я помню ту ночь. Азимут на Киру я считал, и считал долго, и ошибся бы, если бы не перепроверил. А идти ли, я не взвешивал ни секунды. Это даже не приходило в голову. На Земле я по несколько дней взвешивал, отвечать ли на сообщение, и не отвечал. Жена писала, я читал, клал телефон экраном вниз и думал, что отвечу вечером, когда будет что сказать. Вечером сказать было нечего.

— Была у меня… жена, — говорю я. — Жили. А не любил я её.

Корш смотрит на меня снизу вверх и ничего не переспрашивает.

— Мал ты для такого, — говорит он наконец.

— Мал.

Он хмыкает. Встаёт, ставит на колоду следующее полено, берёт топор. Примеряется. Потом опускает топор, не ударив, и говорит, глядя на полено, а не на меня:

— Я-то никуда не пришёл, — говорит он, глядя на полено, а не на меня. — А ты пришёл. Дом у тебя, свои. Сел бы уже. А ты всё идёшь и идёшь.

Он бьёт. Полено раскалывается со второго раза. Я сижу на чурбаке, пока он не доколет все, что лежали у колоды. Потом он садится рядом, берёт горшок с поленницы, снимает крышку, и пар поднимается в лунный свет. Ест он медленно, жуёт долго.

— Хлеб-то какой, в пещере не бывало такого вкусного, — говорит он.

* * *

От Грача до нас идти улицей, мимо колодца, мимо Марты, мимо склада. Деревня уже спит, окна тёмные почти везде. А у нас светятся два: внизу, где большая печь, и наверху, где малая. В них кто-то ходит, и свет то загораживает, то нет.

Я замечаю, что иду быстрее, только когда сбиваю дыхание.

Такое у меня было один раз. Не здесь. На Земле, когда я учился в институте и ездил к родителям на выходные, и автобус приходил уже в темноте, и от остановки до нашего подъезда надо было идти через два двора. Окно на кухне у матери, на четвёртом этаже, горело всегда, сколько бы я ни опаздывал. Я шёл к нему и прибавлял шаг, и тоже не замечал.

Мать бы Кира вылечила. У неё спина болела, сколько я помню, и врачи разводили руками. С дедом бы познакомил: они бы сели у печи и не встали до утра. А отец сошёлся бы с Коршем. Отец тоже однажды встал за чужую девчонку и не думал. Только я тогда побежал.

Я иду и чувствую, что горло стянуло, и сглатываю, и не помогает. Здесь у меня дом, и в нём горит свет, и меня там ждут. Эти люди мне уже не соседи и не товарищи по работе, а что-то, для чего у меня нет слова. Я таких на Земле не нажил. По Земле я не скучаю. По заводу нет: тут у меня машины, рядом с которыми любой наш станок как молоток рядом с часами. По жене нет, и от этого мне неловко перед ней, хотя она об этом никогда не узнает. А по ним скучаю. По кухне на четвёртом этаже, по маминому «ну наконец-то» в прихожей, по тому, как отец, не вставая с дивана, спрашивал, как доехал.

У калитки я останавливаюсь. Свет в нижнем окне гаснет, в верхнем ещё горит. Я стою и смотрю на