Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

Он говорит это так, будто погреб мой, а не общий. Я не поправляю.

Грач подходит, лезет за пазуху и молча кладёт Горану на ладонь камень. Горан смотрит на него и сначала ничего не говорит. Потом поднимает к глазам, поворачивает к закатному свету, щупает большим пальцем.

— С яйцо, — говорит он наконец. — Таких, почитай, лет пять никто не приносил.

Грач кивает.

Горан держит камень долго. Я вижу, как у него шевелятся губы, совсем чуть-чуть, будто он что-то складывает в уме: соль, железо, ткань, сколько мелочи за это обычно отдают. Счетовод. Я это знаю, а он нет.

— Это ж сколько соли-то… — говорит Горан и не договаривает.

* * *

Вечером я иду к нижнему карьеру. Сегодня я завод не пускаю. Его пускает Ждан.

Он сидит у глыбы, как сажусь я: спиной ко мху, ноги вытянуты, руки на коленях. Ян стоит у лотка с корзиной. Я стою у края карьера, наверху, и не спускаюсь.

Ждан сидит долго. Дольше, чем сижу я. Ян переминается с ноги на ногу, оглядывается на меня, потом снова на глыбу. Я молчу. Если я спущусь, Ждан выйдет из Зоны и спросит, всё ли так. А мне нечего ему сказать. В том, что он делает, ошибиться уже негде, а если он ошибётся, лучше пусть ошибётся без меня и сам поймёт где.

Земля под ногами вздрагивает. Гул поднимается снизу, ровный, тот самый, и из торца глыбы в лоток начинают выходить плитки, одна за другой, тёмные, тёплые от обжига. Ян охает и начинает считать вслух.

— Одна. Две. Три…

Ждан выходит, смотрит на лоток, на Яна, на плитки и только потом поднимает голову ко мне. Ничего не говорит. Он и улыбаться не улыбается. Встаёт, отряхивает штаны и идёт к лотку помогать Яну.

Я стою наверху. Рук мне девать некуда, и я сначала держу их за спиной, потом опускаю, потом сую за пояс. Завод идёт, плитки ложатся в корзину, Ян считает, и всё это делается без меня, правильно, и уже не первый раз сегодня я стою и смотрю, как делают без меня, а не делаю сам.

* * *

Дома, внизу, Кира сидит на лавке перед Силаном, а у Силана штанина закатана выше колена. Колено у него серое, кривое, раздутое с одного бока, и кожа на нём блестит. Кира держит над ним амулет, и ведёт им медленно, кругами, не касаясь, и смотрит пристально на него.

— Терпи, — говорит она.

— Терплю, — говорит Силан. — Я ж молчу.

— Ты зубами скрипишь и сопишь громко.

Силан перестаёт сопеть. Кира ведёт камнем ещё, потом отнимает руку и смотрит на Силана снизу вверх.

— Будешь лениться, так с палкой и останешься. А не будешь, к первым холодам без неё пойдёшь.

— С парнями по кругу бегать будет, — говорит от печи баба Олёна. — Слыхал, Силан? Вокруг деревни. Три круга, как ты их гонял.

Силан опускает штанину и ничего не отвечает. Лука с Яном у двери давятся смехом.

* * *

Ужинаем все вместе, за столом теперь сидим все: Прохор с Кузьмой сколотили к лавкам ещё одну, короткую, с торца, и места хватает, даже когда приходит Марта со своим хлебом.

Котёл Олёна ставит на середину стола, и пахнет от него на всю горницу. Кабанина, разваренная так, что мясо отходит от кости, если тронуть ложкой, в густом бульоне, и в бульоне плавают грибы, лук, морковь кружками, и ещё что-то зелёное, мелкое. Кира бросила туда из своих пучков травы. Какие, я не знаю, но пахнут они так, что Зорик тянется к котлу носом, и Ждан отодвигает его за рубаху. Мяса столько, что Олёна накладывает каждому по большому куску, и в котле его остаётся ещё. Рядом в миске грибы, солёные с луком: рыжики. Ярина засолила их с неделю назад в кадке, под гнётом, с листьями трав и диким чесноком, и сейчас достала первые. Они рыжие, плотные, холодные, и хрустят на зубах.

Хлеб из нового зерна. Марта испекла его сегодня и принесла горячим, завернув в полотенце, и, когда Ярина режет его, корка трещит, а мякиш внутри белый, мягкий, ещё горячий, и пар от него поднимается над столом. Первый хлеб из своего зерна, с того поля, которое этим летом поливали всей деревней. Дед берёт свой ломоть обеими руками и долго держит у лица, нюхая, прежде чем откусить.

Соль стоит в плошке, посреди стола. Бери сколько хочешь.

Ещё весной в дедовой халупе котелок был один на двоих, и каша в нём жидкая, на воде, без соли, и я выскребал его ложкой до дна, а потом пальцем. Котелок тот самый, дедов, сейчас стоит на печи, в нём Олёна греет воду. Я смотрю на миску перед собой, на кусок мяса в ней, на рыжики, и доедаю не торопясь, и беру ещё хлеба.

Мёд стоит в горшке у деда. Малуша тянется к нему, дед отодвигает горшок, Малуша тянется снова, и дед сдаётся и мажет ей ломоть.

— Уговорила, съешь еще одну, — говорит он. — Зима долгая, жир-то пригодится.

— Дядя Силан говорил, в городе зимы нету, — говорит Ян с набитым ртом. — Купол, говорит, тёплый, и яблоки до снега на ветках. Правда, дед?

— Правда, — говорит дед. — Я там печи клал, молодой когда был. Старики там по сто годов живут, и всё на ногах. Только тесно. Под куполом каждый вершок на счету, дома друг к дружке лепят, огород с ладонь.

— Висят яблоки, — говорит Силан, не поднимая головы от миски. — Сочные и сладкие очень, да только кто ж тебя туда пустит.

Дед хмыкает и мажет Малуше ещё ломоть. Квас Ярина наливает всем из жбана, по кругу, сама, никому не давая. Ждан выпивает свою кружку залпом и протягивает её снова. Ярина наливает и ему, и Яну, и Луке, а когда доходит до меня, наливает полную, до краёв, ждет пока отхлебну и сразу еще раз доливает. Квас ядреный, с горчинкой, делаю большие глотки закрывая глаза.

Кира смотрит на стол, на всех нас, и потом снимает с полки второй горшок, поменьше, и накладывает в него из котла мяса, бульону, кладёт сверху три ломтя хлеба и пучок рыжиков на крышке.

— Отнеси Грачу, — говорит она мне. — У них там мужики одни,