Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

в город пустил. Года четыре тому она померла родами, и дитя с ней. Года четыре тому она померла родами, и дитя с ней. Охранник после того ходил с обозом ещё одно лето, молчал, на стоянках сидел в стороне. А осенью попросил расчёт и нанялся на солеварню, другой работы в городе ему не нашлось. Через год Вейн услыхал в «Золотой бочке», что его там больше нет.

* * *

У одного двора, маленького, с поленницей вдоль всей стены, на колоде сидел парень и правил стрелу. Худой, ростом невелик, уши торчком. Правое ухо смотрело кверху.

Вейн придержал коня.

— Ушаком звать? — спросил он.

Парень поднял голову. Нож у него в руке замер. Уши начали краснеть, сначала по краю, потом все целиком.

— Мать твоя тебя ищет, — сказал Вейн. — Вышла ко мне на тракте, за Липовкой. Я её до Лысой довёз. В Лысой она по дворам ходила, спрашивала. Потом пешком ушла, по тракту, к Глухой Воде.

— Одна она, что ли? — спросил парень. Голос у него сел, и вышло почти шёпотом.

— Одна.

Парень кивнул. Положил стрелу на колоду, встал и ушёл в избу. Дверь за ним закрылась тихо, без стука.

У поленницы стоял другой, высокий, с топором, худой как вешалка, и провожал обоз пристальным взглядом.

* * *

Обоз встал у колодца. Латники спешились, повели коней поить. Бабы у колодца посторонились, но не ушли: стояли с вёдрами и смотрели на чужих, кто с любопытством, а кто и прямо в лицо, не опуская глаз.

— Вот же деревня, — сказал молодой латник, светлоусый, тот, которого рвало в дороге. Сказал вполголоса, но так, чтобы старший слышал. — В Ольшанах вдовы сами к обозу выходили, не успеешь коня расседлать. А эти и не глядят.

Бабы у колодца и правда не глядели. Набирали воду, переговаривались о своём и уходили с вёдрами, а одна, в тёмном платке, проходя мимо его коня, отвела коромысло в сторону, чтобы не задеть, и даже головы не повернула.

Старший латник не ответил. Он стоял у колодца, держал своего коня за повод и смотрел через улицу, на завалинку у большого нового дома. Там сидел мужик, немолодой, седой. Правая рука у него лежала на колене неживая, будто чужая, а левую ногу он держал вытянутой, прямо, и рядом стояла палка. Поперёк колен лежал самострел.

Старший латник отдал повод молодому. Пошёл через улицу. Шёл медленно, словно не был уверен, что идёт туда, куда надо. Остановился у завалинки.

— Силан? — сказал он.

Мужик поднял голову.

— Силан, — сказал латник ещё раз, уже не спрашивая. — Мы ж думали, ты сгинул.

— Не сгинул, — сказал Силан. — Как видишь.

Латник постоял, потом сел рядом на завалинку, не спросясь. Вейн стоял у колодца, шагах в двадцати, и слышал не всё. Слышал, как латник говорил, а Силан больше молчал. Говорил латник долго и тихо, и в какой-то миг Вейн расслышал: «… спасибо сказать не успел. Очнулся, а тебя уж списали». И потом, после долгой паузы, громче: «Кабан тот. Мне бы там лежать. ».

— Да брось ты, — сказал Силан, и это Вейн расслышал ясно. — Тебе сколько тогда было, Гордей? Семнадцать? Мальчишка. А я старший был. Мне и отбивать.

Латник замолчал. Сидел, глядя на свои сапоги. Потом поднял голову и посмотрел на двор, на дом, на двух парней, что вышли из хлева с вилами и встали у ворот, глядя на чужих.

— В город не хочешь? — спросил он. — С нами. Я бы похлопотал. Я у ревизора нынче…

— Не хочу, — сказал Силан. — У меня тут дом есть.

Гордей посидел ещё. Потом встал, положил Силану руку на здоровое плечо, подержал и пошёл обратно к колодцу. Мимо Вейна прошёл, не посмотрев, взял у молодого повод и долго поправлял на своём коне подпругу, которая была в порядке.

* * *

Изба у Горана стояла посреди деревни, с широким двором. Горан встретил обоз у ворот, поклонился Вейну, как кланялся всегда, и спросил про дорогу, долго ли шли, и цело ли всё. Вейн отвечал, а сам смотрел через его плечо.

У склада, за двором, стоял штабель. Плитка, тёмно-красная, ровная, сложенная шов в шов, стопками, выше человеческого роста. Вейн подошёл к нему, не дослушав Горана. Взял верхнюю плитку, взвесил на ладони. Тяжёлая, ровная, края острые, ни одной трещины. Он стукнул по ней костяшкой пальца, и она отозвалась тонко, звонко, как хорошая посуда.

— Это откуда? — спросил он.

— Завод наш, — сказал Горан. — Запустить смогли. Теперь каждый день идёт.

Вейн держал плитку и молчал. Про печищенский завод Вейн знал столько же, сколько про ткацкий под Грядами и литейный в Лысой: есть такой, и давно стоит. Этот стоял лет сорок. Камень, который за сорок лет никто не мог разбудить.

— Две возьму, — сказал он наконец. — В гильдию показать надо. Они скажут, можно ли её потом на соль менять, раз у вас пошла.

Горан помолчал. Посмотрел на плитку у Вейна в руках, потом на штабель, будто прикидывал, сколько в нём и на что всё это уже расписано.

— Бери, — сказал он. — Две так две.

Вейн взял вторую, завернул обе в холстину и отнёс к своей телеге. Когда он возвращался, из кибитки раздался голос, хриплый, но громкий, на весь двор:

— Вынесите меня.

Латники переглянулись.

— Вынесите, говорю. Хочу видеть, что тут за богатая деревня.

Его вынесли. Двое латников под руки, а он висел между ними, перебирая ногами. Горан, не дожидаясь, сам вынес из избы стул, тяжёлый, с высокой спинкой, и поставил посреди двора. Власа усадили, укутали плащом. Он сидел, держась обеими руками за подлокотники, дрожал от озноба, но смотрел твердо.

Смотрел на дом Горана, на крышу с новыми досками, на грибы под ней. На детей, которые набились во двор и стояли у плетня, глядя на него. На штабель плитки. Долго смотрел на штабель.

— Это откуда? — спросил он, как спросил Вейн.

— Завод наш, — сказал Горан. — запустить смогли.

— Кто запустил? Когда? — Влас выпрямился на стуле, и голос у него стал тот, каким он допрашивал старосту в Лысой. — Почему в гильдию не уведомили? Завод на кольце, по описи мёртвый, а вы с него плитку берёте