Погрешность. Том 3 - Гарри Санн
— Подумаем, — говорит Горан.
* * *
В сушильне пахнет мятой, полынью и грибами. Кира стоит у жерди, перебирает пучки и снимает те, что досохли, и складывает в короб. Ярина сидит на пороге и режет грибы на холсте, а когда я вхожу, поднимается, вытирает нож и выходит, ничего не сказав.
— Ревизор зовёт меня, — говорит Кира, не оборачиваясь. — В дорогу. Травки ему мои понравились. А Вейн к жене зовёт. Рожать ей зимой, боится за нее говорит. — Она кладёт пучок в короб. — Я ему сказала: куда Ярка, туда и я.
— Я слышал.
Она оборачивается.
— Я ведь тебе клялась тогда, на тракте. Помнишь? Прогонишь — уйду. А до тех пор рядом пойду. А сына вылечишь, жизнь за него отдам. — Она смотрит на меня прямо, зелёными своими глазами. — Я ведь Зорика уж хоронила. В мыслях хоронила, каждую ночь. А ты меня в пещеру повёл. А теперь он по стерне бегает. От клятвы своей я не отказываюсь. Как была за тобой, так и буду.
Я не знаю, что сказать, и молчу. Кира смотрит на меня, потом опускает глаза на свои руки, на пучок, который в них держит.
— Только Грач мне мил, — говорит она тише. — Ты это знай. А женой ты меня не звал. И не позовёшь, я знаю. Не за тем ты меня с собой повел.
— Не за тем, — говорю я.
— Грач сам хотел с тобой обо мне говорить. Да я ему сказала: не надо. Сама за себя говорить могу. И буду.
Мне пятнадцать, и у меня горят уши, как у Ушака. Мне тридцать четыре, и я понимаю, что ей это было трудно сказать, труднее, чем мне слушать.
— Так это ж хорошо, — говорю я. — Грач хороший. Будет свадьба, я первым приду.
Кира смеётся, коротко, и сразу перестаёт.
— Травы-то в дорогу собирать? — спрашивает она. — Коли в город поедем.
— Погоди пока. Я сам ещё не решил. Посмотрю, тогда скажу.
Она кивает, будто другого и не ждала. Потом кладёт пучок в короб, подходит и обнимает меня. Крепко, обеими руками, прижавшись щекой к моей щеке, и стоит так, наверное минуту и я чувствую, как пахнут её волосы: полынью и дымом.
— Спасибо, — говорит она мне в волосы. — Что самой решать даёшь.
Отпускает и возвращается к жерди.
* * *
В пещеру я иду, когда в доме все спят. Новый амулет лежит у меня за пазухой, тот самый, маленький, прозрачный, и всю дорогу я трогаю его через рубаху.
В Зоне камня за пазухой у меня уже нет. Рядом со мной, у стола, на боку, лежит чемодан, на двух колёсах, с выдвинутой ручкой. Я откатываю его к ножке стола, туда, где ниша с кабелями, открываю нишу и перебираю кабели, пока один, с плоским разъёмом, не подходит к гнезду на торце чемодана. Защёлкивается он с тихим щелчком, и я сажусь на стул.
«Комплект обслуживающий. Допуск: бригадир. Подключение к узлу… Узел: периферийная подстанция. Права оператора: подтверждены. Ремонтные операции: требуется подтверждение допуска».
«Запрос к Эталону… Эталон: не найден».
«Запрос к узлу вышестоящего уровня… Режим узла: аварийный. Обработка запросов: приостановлена».
Брать он берёт, а отвечать не отвечает. Строка висит, и я жду, что на этом всё и кончится, как кончалось у камней в Рудне, пока я не надавил. Я давлю. Тем же, чем давил на кожевенном в Глухой Воде: вниманием, всей головой. В затылке тяжелеет, потом начинает ломить, и звон у виска встаёт тонкий, как от комара.
«Подтверждение по профилю носителя. Допуск „бригадир“: признан. Ремонтные операции: доступны (уровень допуска: бригадир)».
Чемодан открывается сам: крышка уходит вверх и в сторону, и внутри, в тёмных ложементах, каждый по своей форме, лежит то, о чём я весной даже мечтать не смел. Ключи, тонкие, длинные, с головками разной формы, и я сразу понимаю, под что они: под гнёзда рун, под те самые переключатели на столе-пульте завода, которых сотня, а рабочих пять. Щупы, не такие, как у моего тестера, а с тонкими иглами и с зажимами. Съёмник, плоский, с присосками по краю, точно по форме линзы. Скребок, белый, гладкий, похожий на кость. Ветошь в плотной скатке. Плоская фляга с чем-то прозрачным. Мелкие кольца, мягкие, как резина, уплотнители. И в отдельном ложементе, в самом длинном, лежит паяльник. Тонкий, с жалом, как на Земле. Рядом с ним две коробочки: в одной что-то зернистое, тёмное, с блеском, в другой липкое, янтарное. Припой и флюс. Толчёный кристалл и смола, только сделанные по-настоящему.
Отдельно, в своём ложементе, лежит прибор, побольше моего тестера, плоский, с дисплеем во всю переднюю панель. Я беру его в руки, и дисплей загорается. На нём линии, тонкие, разветвлённые, как прожилки на листе, и я сначала решаю, что это заставка, картинка, какая бывает у приборов при включении. Поворачиваю прибор, и линии на дисплее сдвигаются. Поворачиваю обратно, и они возвращаются. Значит, не картинка. Он что-то видит.
Я подношу его к чемодану, и линии меняются, становятся гуще, короче, ломаются под прямым углом. Отвожу к столу, и они вытягиваются, расходятся длинными ветками вниз, к ножке. Подношу к самой нише с кабелями. Теперь на дисплее ясно видна одна линия, толще других. Она идёт от ниши вниз, в пол, и посередине обрывается: дальше пусто, и снова начинается уже ниже.
Схема. Он показывает, что внутри того, к чему его поднесли. И, похоже, показывает, где оборвано. Внизу кабели, связкой, разные, круглые и плоские. И среди плоских один широкий, многоконтактный, похожий на HDMI.
Такое гнездо я видел. На торце восстанавливающего, среднее из трёх, плоское, широкое. Каждый раз, когда тот лежал передо мной в Зоне, я смотрел на это гнездо и не знал, что в него вставить. Теперь, похоже, знаю.
Я сижу и смотрю в открытый кейс. Ключи под руны. Пайка. Схема. С этим можно не просто чистить. С этим можно чинить. Пульт на заводе, вторая пила в Тёсове, у которой звено повреждено, оплавленный контакт в четвёртом гнезде. Мне хочется взять в руки всё сразу, и я беру только ключ, тонкий, с шестигранной головкой, и держу, и у меня немного трясутся пальцы. Последний раз так было, когда мне, двадцатитрёхлетнему, выдали на заводе первый калибратор под личную роспись.
Я