Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

— Знаю.

— Только ж жить начали.

Он сидит ещё, потом кладёт мне ладонь на колено, тяжёлую, тёплую, и так и держит. За всё время он ни разу этого не делал.

— Со своими говорить надо, — говорит он. — Не со мной одним. Со всеми, кто при деле.

Он встаёт, отряхивает штаны и смотрит на избу у себя за спиной.

— Пойдём. Ревизор с утра про тебя спрашивал.

* * *

В избе у Горана тепло и пахнет кашей и травами. Влас сидит на лавке, под тулупом, привалившись к стене, и ест из миски, держа её у самого подбородка. Щёки у него розовые, и глаза больше не красные, как вчера. Вейн стоит у окна с книгой под мышкой. Кира у печи наливает в кружку что-то тёмное из горшка.

Она отдаёт кружку Власу, проходя мимо меня, кивает и выходит в сени. Дверь за ней остаётся приоткрытой. Влас смотрит на меня долго, поверх миски. Потом ставит её на лавку.

— Ты, что ли, Ярка? Который завод пустил?

— Я.

— Подойди.

Я подхожу. Он смотрит снизу вверх, щурится, как щурился вчера на дворе, только теперь я стою близко, и щуриться ему незачем.

— Как пустил?

— Почистил. Мох содрал, корни срубил. Вот и запустилось.

— Сорок лет стоял, и никто не чистил?

— Не знали, что надо.

— А ты знал?

— Глядел, — говорю я. — Долго глядел, потом понял выходит.

Влас хмыкает. Ответ его, похоже, не устраивает, но он берёт с лавки книгу, свою, в тёмной коже, открывает на чистой странице и что-то пишет, медленно, придерживая её на колене. Потом закрывает и кладёт рядом с миской.

— Кто учил?

— Никто.

— Давно пустил?

— Недавно.

Он кивает и смотрит на меня ещё, а потом отворачивается к окну, где стоит Вейн, будто ему вдруг стало неинтересно.

— Стелла у нас садится, — говорит он. — Слыхал про город?

— Нет.

— Ну да. Откуда тебе. — Влас поправляет тулуп. — Камень такой в городе. Большой, в середине, на площади. От него купол над городом, тепло, сады, долгий век. Пять городов я объехал, и везде одно. Хранители кормят её камнем. Кормят и кормят, мелким, крупным, каким найдут. А она всё одно садится. — Он поворачивается обратно. — А ты тут камень, что сорок лет стоял, на ноги поставил. Мохом, говоришь. Корнями.

Он молчит.

— Раз тут сумел, может, и там что сможешь. Поедешь со мной в город. Хранителям покажешь, как ты тут… глядел. — Он кивает на сени, куда ушла Кира. — И травница с нами. Без неё мне не доехать.

Я стою и молчу. Влас ждёт. Подаётся вперёд из-под тулупа и смотрит мне в лицо, и, пока я молчу, лицо у него понемногу вытягивается, а брови ползут вверх.

— Ты что, не понял? — говорит он. — Туда тридцать лет никого не пускают. Ни из деревень, ни из других городов. Кто там родился, тот и живёт. Я тебе ворота открываю, а ты стоишь, как пень.

— Понял.

— Ну?

Я молчу. Горан за моей спиной тоже молчит. Влас смотрит на меня, на Горана, снова на меня, потом откидывается к стене, и тулуп сползает у него с плеча.

— Я по кольцам двадцать лет езжу, — говорит он, уже не нам, а Вейну у окна. — Пять городов мои по отчету. И ни разу ни один камень при мне не запустился. Ни ткацкий, ни железный, никакой. Бывало говорили, что еще в тот год работал, и тут замер. А теперь заработал, при объезде, при ревизоре. — Он берёт с лавки свою книгу и кладёт ладонь на обложку. — Так и запишем.

— Подумаем, — говорит Горан.

Влас поднимает на него глаза. Брови у него снова ползут вверх: староста, мужик в латаной рубахе, отказывает ревизору от самого императора. А потом он смеётся, коротко, и кашляет, и смеётся опять, и Вейн у окна отворачивается, чтобы не было видно лица.

— Подумайте, — говорит Влас. — Неделю я тут лежу, травница сказала. Мне уж лучше, может и раньше тронемся.

* * *

К вечеру Горан собирает людей у нас, в горнице нового дома. Сам обошёл дворы и позвал, кого счёл нужным. Когда я спускаюсь сверху, на лавках вдоль стен уже сидят. Кузьма с Мартой у стола, Ефим возле них, руки на коленях, смотрит, как всегда, в пол. Дед на своём месте, у большой печи. Прохор рядом с ним, с ножом и чуркой, режет что-то, на нож не глядя. Баба Олёна у стола, с краю. Лом у двери, на корточках, спиной к стене, лук у него поставлен рядом. Ярина у печи, с ухватом, хотя в печи ничего не стоит. Кира на лавке у окна, Грач возле неё, не рядом, а на шаг в стороне, вытянув больную ногу. Ждан сидит на полу, у ног матери. Лука с Яном у печи, на корточках: это их дом, их никто не звал, но никто и не гонит.

Горан с Дарином приходят последними. Горан садится на середину лавки, Дарин встаёт у него за плечом.

У печи, на том месте, где летом, в первый вечер в этом доме, сидел Силан, вытянув ногу вдоль досок, сейчас пусто. Лука смотрит туда и отворачивается.

Горан кивает мне: говори.

Я стою посреди горницы, и все на меня смотрят, и я начинаю с самого начала. Не так, как говорил с Гораном наедине, и не так, как говорю сам с собой. Так, чтобы понял дед.

Камни, что стоят вокруг деревни, не просто держат лес. Они берут свет, весь день, сколько солнца на них упадёт, и через землю, через пятку, отдают его в пещеру. Пещера одна на три деревни: на нас, на Тёсово и на Красные Камни. Она всё это собирает, копит и раздаёт обратно туда, где нужно. Заводу нашему, лесопилке в Тёсове. Завод не сам по себе гудит: он от камней кормится, через пещеру. Потому он сорок лет и стоял: камни заросли, мох, корни, пятки оборваны, пещере брать было нечего, и отдавать нечего. Мы камни почистили, и всё пошло. Чем больше чистим,