Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

Приток вырос. За день Ждан с Яном почистили ещё два дальних, и приток пещеры сейчас выше, чем был когда-либо, с тех пор как я сюда хожу. А резерв ниже, чем вчера.

Я обрываю передачу, как обрывал каждую ночь. Строка не меняется.

«Узел вышестоящего уровня: приоритетный запрос. Передача: принудительная. Отключение оператором: недоступно».

Недоступно. Я перечитываю это слово три раза. Я обрываю ещё раз, и ничего. Строка стоит.

Считаю. Требование того узла больше, чем приходит в пещеру с наших камней. Всё, что мы начистили за неделю, уходит туда, и сверх того уходит из резерва. Если почистить все камни, сколько их есть, на всех трёх деревнях, притока, наверное, хватило бы и на требование, и на наши заводы. Наверное. Но сейчас не хватает. А что будет, если требование вырастет, я не знаю. Ничто не говорит, что оно не вырастет.

Кейс лежит передо мной открытый, и подтверждение для него нужно от того же узла, который сейчас ест наш резерв.

Надо ехать. В город, где может быть, этот узел. Надо его увидеть.

Утром я ничего никому не… Я начинаю так думать, как думал всегда, и мысль сама обрывается. Ушак сидел у плетня с рассвета, в мокрой рубахе, и ждал, пока Горан выйдет. Мог уйти ночью, и никто бы его не держал. А он пришёл спросить, потому что, как сказал Горан, нашим себя считает. Я сижу в пещере перед раскрытым чемоданом и думаю: а я-то кем себя тут считаю?

Ответа у меня нет. Я закрываю чемодан, отсоединяю кабель и долго ещё сижу на стуле, глядя на строку, которую нельзя отключить.

Пока я дохожу до нижнего карьера, лапти у меня промокают насквозь, хотя иду я по утоптанной тропе: роса легла густо, трава с обеих сторон наклонилась к тропе и мажет по ногам. Внизу Ждан садится у глыбы, спиной ко мху, ноги вытянуты, руки на коленях. Ян стоит у лотка с пустой корзиной и ждёт. Я остаюсь наверху. Неделю я так стою по утрам, и неделю завод идёт без меня.

Гул поднимается из-под глыбы ровный, тот самый, и я чувствую его подошвами раньше, чем слышу. Из торца в лоток выходит первая плитка, тёмная, тёплая, за ней вторая.

— Одна, — говорит Ян. — Две. Три.

Четвёртая выходит не сразу. Гул сначала становится ниже, глуше, будто кто-то прикрыл его ладонью, потом четвёртая всё-таки ложится в лоток, и гул пропадает. Не стихает, а пропадает разом, как будто его и не было. Ян стоит с корзиной и смотрит на торец глыбы, оттуда больше ничего не выходит.

— Четыре, — говорит он тихо.

Ждан выходит из Зоны. Смотрит на лоток, на четыре плитки в нём, потом поднимает голову ко мне, наверх. Лицо у него белое.

— Я что-то не так сделал?

— Не ты.

Он мне не верит. Я вижу это по тому, как он сжимает кулаки, как поворачивается и снова садится к глыбе, спиной ко мху, торопливо, будто, если войти ещё раз, можно что-то поправить. Я спускаюсь по откосу, оскальзываясь на мокрой глине, и кладу ему руку на плечо. Плечо у него каменное.

— Не ты, Ждан. Это я.

Он поворачивает голову и смотрит на меня снизу вверх. Неделю он пускал завод сам и неделю ходил по деревне, будто вырос на голову, и Марта ему по утрам совала хлеб, а Ян считал плитки вслух. А сейчас он решил, что это он сломал. Потому что я молчал и ему ничего не сказал. Я убираю руку и иду не к пещере, а наверх, к деревне.

* * *

Горан сидит на штабеле плитки у склада, свесив ноги, а рядом, у стены, стоят мешки с солью, которые вчера отвесил Вейн. Он смотрит на них и шевелит губами, и пальцы у него на колене то загибаются, то разгибаются. Таким довольным я его не видел ни разу, с самой весны.

— Ярка, — говорит он, увидев меня. — Иди-ка. Садись.

Я сажусь рядом. Плитка под нами чуть подаётся и скрипит.

— Зиму, почитай, первый раз сытыми встретим, — говорит он. — Соль есть, на всех, и с запасом. Грибов полный склад. Погреб. Мясо Лом носит. Плитки вон, на обмен, Глухой Воде печи сложить хватит, и Тёсову за доски останется. — Он хлопает ладонью по плитке. — Я такого не помню, Ярка. Сколько живу, не помню.

Я молчу, и он поворачивается ко мне, и по моему лицу, наверное, что-то видит, потому что улыбка у него сходит.

— Ну? Чего?

Я рассказываю. По порядку, с самого начала, и стараюсь говорить так, как говорил бы он: без киловатт, без резервов, без узлов.

— Камень, что в пещере стоит, ты знаешь. А в Рудне я наш запас им отдал. Не весь, но много. Им бы иначе зиму не пережить. И тебе не сказал.

Горан смотрит на меня и не перебивает.

— Потом, как вернулись, я дальше стучался. В пещеру, что ещё дальше, в другую сторону, за Рудней. Думал, она тоже больная, как рудненская, и ей тоже помочь можно. А оттуда ответили. Кто, не знаю. Откуда, не знаю. Только тянет оттуда со стороны тракта, со стороны города. Больше мне думать не на что. — Я смотрю на свои руки. — Я связь оборвал. А оно запомнило и стало тянуть само. Каждую ночь. Я ходил обрывать, неделю ходил. А вчера уже и оборвать не смог.

— Тянет что?

— Всё, что мы с парнями начистили. С дальних камней. Оно туда уходит. Сегодня завод на четвёртой плитке встал, и не из-за Ждана. Из-за этого. — Я поднимаю голову. — И если так пойдёт, встанет и наш, и в Тёсове лесопилка, и на Глухой кожа. Всё, что я поднял.

Горан молчит. Внизу, у колодца, кто-то гремит ведром.

— Я не знаю, что делать, Горан.

Я никогда ему этого не говорил. Ни весной, ни летом, ни у ручья, ни в Рудне. Я всегда знал или делал вид, что знаю, а он шёл за мной, ворчал и шёл. Сейчас я говорю это вслух, и плитка под нами опять скрипит, и больше ничего не происходит.

Горан долго не отвечает. Смотрит на мешки с солью.