Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

Дед слушает, наклонив голову набок.

Дальше говорить труднее, и я говорю медленнее. Что пещеры есть и другие, у других деревень, и они связаны между собой, через камни вдоль тракта. Что в Рудне пещера была больная, и я отдал ей часть нашего запаса, чтоб они до весны дожили. И что никому про это не сказал. Что потом я стал стучаться в другую, дальнюю, думал, и она больная, и ей помочь можно. А оттуда ответили. Не пещера ответила, что-то больше её. Что именно, я не знаю. Откуда, тоже не знаю, только по тому, с какой стороны тянет, думаю, что со стороны города. И теперь оно тянет само, каждую ночь, всё, что мы с парнями начистили за день. Я пробовал обрывать. Неделю обрывал. А вчера оборвать уже не вышло. Сегодня утром завод встал на четвёртой плитке, и Ждан тут ни при чём.

Ждан на полу поднимает голову и смотрит на меня.

— И если так пойдёт, — говорю я, — встанет всё. И наш завод, и лесопилка в Тёсове, и кожа на Глухой Воде. Всё, что мы с весны подняли.

Я молчу, потом говорю то, что днём сказал одному Горану:

— Я не знаю, что с этим делать. Я думал, сам разберусь. Не разобрался.

В горнице тихо. Прохор перестаёт резать.

— Ревизор зовёт меня в город, — говорю я. — Если я верно думаю и тянет оттуда, так оно и кстати. Ехать туда надо, там смотреть. Только я не знаю, что там, в том городе. И что там со мной будет, тоже не знаю.

Я замолкаю. Никто не говорит.

— Только с Панкратом сговорились печь ему перебрать, — говорит дед наконец, ни к кому особо. — У него давно треснула, дымит в избу, все глаза у баб выело. Плиткой хотели. Нашей.

— А на зиму уезжать, — говорит Олёна и качает головой. — Дороги-то какие зимой. Сгинуть недолго.

— Доски-то я так и не дождался, — говорит Кузьма, и Марта толкает его локтем. — Да что я. Я так. Ехать, значит, ехать.

Лом молчит. Грач молчит. Кира смотрит на меня.

Горан встаёт. Встаёт тяжело, упираясь ладонью в колено, и стоит, ни на кого не глядя, как стоял на сходе у колодца, когда говорил, что вернутся Ярка с Грачом и всё построим.

— Вот что я скажу, — говорит он. — Вы послушайте.

Он обводит глазами горницу: печь, лавки, балки под потолком, лестницу наверх.

— Дом этот, — говорит он. — Мы его всем миром ставили. Ярке ставили. А вышло, что не ему одному. Сюда ж все ходят. Сами, без зова. Кира тут никому не отказывает, хоть со свежей раной приди, хоть со старыми коленями. Ярина тут хозяйкой стала. Пацаны к ней со всей улицы на квас бегают, и ни один без краюхи не ушёл.

Ярина у печи опускает ухват и садится на лавку.

— Мы ж раньше как жили, — говорит Горан. — Доживали. В старых избах, в чём деды оставили. Латали, что сыплется, и того не хватало. Про новое и не думали, на что новое, ни досок, ни плитки. А тут дом поставили, и все увидали: можно. Не только доживать. Мужики вон брёвна уж валят, на тот год три избы ставить хотим. Панкрату первому, он своё отождал. Да только без досок из Тёсова и без плитки нашей ничего мы не поставим. А без завода нет плитки. — Он поворачивается ко мне. — Стало быть, Ярке ехать надо. Тут и думать нечего.

Он молчит.

— Да только одному ему нельзя, — говорит он. — Один он в том городе пропадёт. Малой ещё. Там и ревизор этот, и хранители, и стража, а он один. Нет. Ехать надо не одному. Кто с ним поедет, вот что решать. А это всем миром решать, не мне одному и не ему.

Он садится.

— Я поеду, — говорит Кира. Говорит сразу, будто ждала, когда можно. — Меня ревизор сам звал, травница ему в дороге нужна, без меня он не доедет. Вот и повод. И Вейну я обещала, жене его помочь. И Зорика с собой возьму, он без меня не останется.

Ждан на полу смотрит на мать. Она гладит его по волосам, не глядя, и ничего не говорит. Его она не назвала.

— Жена без мужа не едет, — говорит Грач.

Он говорит это негромко, в сторону, и сначала никто ничего не понимает. Потом Горан поворачивается к нему.

— Про жену это что было?

Грач смотрит на него. Потом на Киру. Кира смотрит в стол, и щёки у неё горят так, что видно даже при лучине.

— Жена она мне, — говорит Грач. — Не успели только. Одну не отпущу.

Горан смотрит на Грача долго. Потом кивает, один раз. Баба Олёна прикрывает рот ладонью, и глаза у неё смеются. А Ярина у печи вспыхивает вся, до ушей, как будто это про неё сказали. Стоит с ухватом и улыбается во весь рот, не может перестать, и смотрит то на Киру, то на Грача, и снова на Киру.

— И мы поедем, — говорит Лука от печи. Ян рядом с ним часто кивает. — Мы с Яном. Мы с весны по дорогам ходим, нас дорога не пугает.

— Не поедете, — говорит Горан. — Тут работы много. Камни кто чистить будет, коли все уедут? Ждан один? Вот и останетесь.

Лука открывает рот, смотрит на Горана и закрывает.

— Я останусь, — говорит Лом от двери. — Силана нет, лопоухого нет. Кому-то надо. За двоих останусь.

— Ну, так, — говорит Горан. — Значит, едете. Ярка, Кира с малым, Грач. Ревизора довезёте, а там поглядите, что за город. — Он поворачивается к Кире, и голос у него становится тише. — Только ты зимой вернись. Дороги худые, сама знаешь. А в тягости у нас много, полдеревни. При тебе ни одна не помрёт.

Марта у стола опускает глаза и кладёт ладонь себе на живот, поверх передника, и так и держит. Кира поднимает глаза от стола.

— К снегу вернусь, — говорит она.

Я стою посреди горницы и только сейчас замечаю, что стою, а все сидят. Ноги у меня затекли, как после целого дня у камней.