Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

Прохор сдувает с чурки последнюю стружку и вертит фигурку в пальцах. Резал он весь вечер, на нож не глядя, а вышел петух. Маленький, с ладонь, с гребешком и с хвостом торчком, и даже ноги у него видны, растопыренные. Прохор смотрит на него, будто сам удивился, и, не говоря ни слова, протягивает вниз, Ждану. Ждан сидит на полу у ног матери, которая только что сказала, что уезжает. Он берёт петуха, держит обеими руками и не поднимает головы.

* * *

Поздно вечером Кира возвращается от Горана, куда носила Власу настой. Садится у печи, ставит пустую кружку на шесток и смеётся в ладонь, тихо, чтобы не разбудить Зорика наверху.

— Чего ты? — спрашивает дед.

— Сказала ему, что поедем. Обрадовался, как дитё. Говорит: в городе тебе дом дам, при себе держать буду. — Кира качает головой. — А я ему: я к снегу назад, у меня тут бабы рожать будут. Так он и не понял, зачем бабы, когда дом дают.

Позже, когда все уже легли, я выхожу на крыльцо. Ночь тёмная, без луны, и в деревне не горит ни одно окно, кроме одного. У Горана, в той половине, где лежит ревизор. Пока я стою, к Горанову крыльцу через улицу проходит кто-то, по походке Вейн, стучит, входит. Свет в окне так и горит. Я стою ещё, пока не замерзают ноги, а свет всё горит, и дверь больше не открывается.

* * *

Утром Ярина в сушильне. Я вижу её через открытую дверь, когда иду мимо старого дома: она стоит на лавке, на цыпочках, и снимает с верхней жерди пучки, которые Кира велела снять, и складывает их в подол. Рукава у неё закатаны до локтей. Я захожу и останавливаюсь у порога.

— Помочь?

— Не достанешь, — говорит она, улыбаясь, вполоборота. — Ты хоть и вырос, а всё одно ниже меня.

Это правда. Я стою и смотрю, как она тянется к последнему пучку, достаёт его кончиками пальцев, кладёт в подол и спрыгивает с лавки, прижимая подол к себе. Высыпает всё в короб на полу, отряхивает руки и только тогда смотрит на меня.

— Ну? С чем пришёл?

— Горан вчера тебя хозяйкой назвал.

— Назвал. — Она пожимает плечами и садится на лавку, с которой спрыгнула. — Мне и ладно. Хозяйкой тоже кому-то надо.

Я сажусь на другой конец лавки. Между нами короб с пучками, и от него пахнет мятой так густо, что щиплет в носу.

— А кем-то ещё быть хочешь? — спрашиваю я. — Кроме хозяйки?

Она смотрит на меня, долго, не понимая.

— Это как? Зовешь чтоли куда?

Я рассказываю про пещеру, проще и короче, чем вчера в горнице. Она может дать умение. Не сразу и не в тот же день, зато потом оно растёт, если им пользоваться. Так у Киры выросли руки и чутьё на травы, так Ждан теперь сам пускает завод, а Ушак чует зверя там, где Лом прошёл бы мимо. Ярине, судя по её рукам, пещера может дать то же, что Кире, или что-то похожее. Только наверняка я этого не знаю: что дать, пещера решит сама.

— А может, и не дать, — говорю я. — Так тоже бывает. Тогда выйдешь, какой вошла, и ничего не будет. А может, и жизнь забрать. В Рудне весной девятерых повели, и ни одного она не отдала. У нас тоже было, Горан рассказывал, при нём.

Ярина слушает и не перебивает. Руки у неё лежат на коленях, ладонями вверх, и она смотрит на них, будто видит впервые.

— Я тебя не уговариваю, — говорю я. — Я спрашиваю. Решай сама.

— Горан велел при родителях, — говорит она. — Я слыхала. Чтоб мать видела.

— Велел.

— Отец в Тёсове. — Она говорит это ровно. — А мать меня выставила, сказала свою жизнь жить мне пора.

Она молчит, потом поднимает голову.

— Я сама теперь живу, Ярка. Сама за себя и плачу. Раньше дурой была, за мать пряталась, за отца, ошибалась и цены этому не видела. Теперь вижу. — Она смотрит мне прямо в лицо. — Так что сама и решу. И отвечать сама буду, коли что.

Я киваю. Сказать мне на это нечего.

Ярина смотрит на меня ещё, и что-то у неё в лице меняется, становится мягче.

— Ты не так говоришь, как деревенские парни, — говорит она. — Я давно заметила. И смотришь не туда, куда они смотрят.

— А куда они смотрят?

— Сам знаешь куда. — Она фыркает и краснеет, совсем чуть-чуть, у скул. — А ты в лицо. И спрашиваешь. Наши не спрашивают, им и в голову не придёт. Сказал бы отец: пойдёшь, и пошла бы. А ты спрашиваешь.

Она встаёт, отряхивает подол и берёт с пола короб.

— Веди, — говорит она. — Когда?

— Завтра. Если Горан не против.

— Горан не против будет. — Ярина уже у двери, с коробом на бедре. — Он меня вчера хозяйкой назвал, а хозяйку не обижают.

И выходит. Я сижу ещё на лавке, один, и пахнет мятой, и у меня горят уши.

* * *

К Горану я иду сразу, не заходя домой. Он у склада, считает с Дарином мешки, и, увидев меня, отсылает Дарина за чем-то в избу и ждёт, пока тот уйдёт.

— Ну?

— Хочу Ярину в пещеру повести, — говорю я. — Она согласна. И Луке с Яном я обещал, ещё тогда, что дадут полное. И ещё, может, кто из наших захочет, из молодых. — Я останавливаюсь, потому что дальше то, что раньше я бы решил сам и никому не сказал. — Только каждое умение берётся из запаса. А запас и так утекает. Чем больше людей поведу, тем раньше завод встанет. Может, и до отъезда встанет.

Горан смотрит на меня. Губы у него шевелятся, совсем немного, как вчера над мешками с солью.

— А ты бы как решил? — спрашивает он.

— Повёл бы. Пока я тут.

— Вот и я так. — Горан кивает. — Камни мы поднимем, Ярка.