Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

— Ну и что не так?

— Я бы тебе дал то, что у Ждана с Яном. Камни, заводы. Чинить. — Я молчу. — Только пещера этого тебе сама не предлагает. Придётся давить. И риск больше.

Лука думает недолго.

— Мне всё одно что, — говорит он. — Лишь бы сам и без всех. — И потом, подумав: — Да и камней-то много.

Я вхожу обратно и выбираю не то, что предлагают, а то, что ниже, в общем списке. Так когда-то я продавил Кире медика, когда пещера сама ей ничего не давала. Карточка мигает.

«Профессия вне рекомендованных. Риск неуспешной выдачи: 14%. Расход: повышенный».

Четырнадцать. В Рудне девятерых повели. Я смотрю на эту цифру долго, а потом выхожу и говорю её Луке вслух. Когда давал роль Ждану, я не сказал Кире свою цифру.

— Четырнадцать из ста, что не встанет. Что тогда будет, пещера не пишет.

Лука пожимает плечами.

— Да какая разница. Давай, раз пришли.

Он говорит это легко, как говорят про то, сходить ли за водой. Так умеют только в пятнадцать: ему ещё не страшно, потому что он не знает, сколько стоит то, что у него есть. А мне страшно за него, и, пока я вхожу обратно, у меня холодеют пальцы.

Я давлю. Как давил на кожевенном в Глухой Воде, всей головой. В затылке тяжелеет, потом ломит, потом у виска встаёт звон, тонкий, как от комара, и я держу, пока строка не сменится. Лука рядом хватается за стол и смотрит в пустоту дольше, чем Ждан и Ян, так долго, что я начинаю считать и на двенадцати перестаю дышать.

«Выдача роли. Житель: Лука. Роль: младший техник-ремонтник».

Лука моргает. Резерв уходит не на шесть, а почти на восемь. Я сижу на стуле и не сразу могу встать.

* * *

Последним, когда парни уже стоят кучкой у входа и Ян рассказывает Берту, как ослеп, подходит Ефим. Встаёт в стороне, мнёт в руках пояс и смотрит, как всегда, под ноги.

— Меня мальцом водили, — говорит он, ни на кого не глядя. — С Тимко да с Русом. Вышли, а она нам ничего не дала. Я так и думал: не мне, значит. — Он поднимает глаза на меня, впервые за всё время, что я его знаю. — А может, просто не время было. Может, и я, старый, на что ещё сгожусь.

Горан стоит у входа и смотрит на него. Ничего не говорит, только кивает мне. Ефим садится у стены, большой, сгорбленный, и в темноте его почти не видно.

«Житель: Ефим. Рекомендуемые профессии: строитель, плотник. Возраст носителя: поздний. Развитие роли: замедленное. Риск неуспешной выдачи: 4%. Последствия для носителя: не определены».

Тогда, когда его мальцом сюда водили, пещера, наверное, стояла на голодном питании, как стояла весной, когда я вошёл в неё первый раз. На голодном она дала Ждану тупиковую роль, а им троим, похоже, и того не дала.

Строитель. Подтверждаю. Минус три. Ефим выходит, щурится, долго стоит на свету и смотрит на свои руки.

— К Дарину пойдёшь, — говорит ему Горан. — С Прохором. Избы на тот год ставить.

* * *

Горан стоит у входа, как стоял в прошлый раз. Не заходит. Я сижу в Зоне, перед монитором, и смотрю на пустое место, где только что была карточка Ефима, и думаю. Неделю назад, когда Горан вошёл сюда за Дарином, монитор показал и его. «Текущая роль: счетовод». Я тогда пролистал её, не задержавшись. Горан пришёл за сына, не за себя, а мне надо было к карточке Дарина. Счетовод. Помнит каждую горсть, каждый камень, кто сколько сдал, кому сколько должен. Но он не только считает. Он решает, кому зерно, кому доски. Мирит Кузьму с соседями. Ведёт сход. Сказал Ушаку: раз пришёл спрашивать, значит, свой. Он староста, давно, только пещера про это не знает: ей никто не говорил. А когда я уеду, держать всё это придётся ему одному. Я выхожу.

— Горан. Зайди.

— Мне-то на что?

— Ты от неё счетоводом ходишь. С мальства. А старостой тебя только люди поставили.

Горан смотрит на меня, на вход, на свои ладони. Потом заходит, медленно, пригнув голову, и садится у стены.

Карточка появляется сразу.

«Житель: Горан. Текущая роль: счетовод. Повышение роли: счетовод → староста. Соответствие профилю: подтверждено. Риск: 1%».

Мне не приходится давить. Я подтверждаю, и строка меняется почти сразу, будто пещера давно этого ждала.

Горан выходит на свет и стоит у входа, щурясь.

— И что теперь?

— Сразу ничего. Как со всеми.

Он хмыкает.

— Ну, как со всеми, так как со всеми.

* * *

Когда все расходятся, я сижу у монитора ещё. Резерв на мониторе на двадцать с лишним меньше, чем был утром. Завод на этой неделе встанет раньше, чем мог бы, и лесопилка в Тёсове, когда мы будем проезжать, проработает меньше. Я смотрю на эту цифру и подтверждаю её ещё раз, про себя.

Пещера сегодня никого не забрала. Ремонтников в деревне теперь четверо: Ждан, Ян, Берт и Лука. Пятый — я, только я уеду.

* * *

Всю неделю Кира лечит наперёд, так она это сама называет. Будто каждого, кто остаётся, надо долечить на всю зиму, пока она тут.

Деда первым. Каждое утро, пока все спят, она садится к нему у печи и держит амулет у его лица, у одного глаза, потом у другого, и долго не отнимает, и дед сидит смирно, как не сидит никогда. К концу недели он по утрам говорит, кто вошёл, раньше, чем вошедший успевает открыть рот. А однажды, когда я спускаюсь по лестнице, говорит:\

— Рубаха-то новая. Ворот красным прошит. Кто шил?\

Рубаху мне позавчера отдала Ярина: старая стала коротка в рукавах, и она, ничего не спрашивая, сшила новую из холста, что привёз Вейн, и по вороту пустила красную нитку, тонкую, ёлочкой. Я и сам не сразу заметил.

— Ярина

— Вижу, вижу, — говорит дед и смеётся беззвучно, трясясь плечами. — Что уж чай не слепой же.

Потом Марта, у неё к вечеру отекают ноги. Потом дети Кузьмы, которые кашляют. Потом всё по кругу. К вечеру Кира бывает серая, и я заряжаю ей амулет, сколько он берёт, и прошу её не гнать