Лекарь Фамильяров. Том 18 - Александр Лиманский
— Вы меня узнаете, — пообещал голос. — Я в шляпе. Один тут такой.
В трубке щёлкнуло ещё раз, и всё. Саня опустил телефон и посмотрел на меня круглыми глазами.
— Пса оставить, — сказал он. — Мих, он попросил оставить.
— Слышал, — сказал я. — Пёс ему без надобности и это странно.
— Значит, если пес не нужен капли не для всех?
— Скорее наоборот — для всех, — хмыкнул я.
Эту мысль я тоже отложил, но не так далеко, как мысль про Шнурка. Чтобы помочь чужому вялому псу, спрашивают, чем пёс болел и что ел. Окно браслета просят, когда нужен уровень Ядра.
Пока я думал, Феликс на стопке флаеров расправил перья и откашлялся.
— Раз уж трудовой коллектив собрался в полном составе, — объявил он, — комендант делает заявление. Вчерашняя сова признана комендантом удовлетворительной. Тираж разрешён. Компенсация за молчание на проверке считается выплаченной. Комендант претензий не имеет и больше к этому вопросу не возвращается.
— Ой, Феликс, — растрогалась Ксюша. — Правда?
— Комендант не повторяет, — Феликс отвернулся к двери и через плечо, обращаясь ко мне добавил: — Можешь идти на свой рынок, человечишка. Тыл обеспечен.
Ксюша перестала улыбаться. Смолина медленно положила сложенный флаер на подоконник.
Ругался он так и раньше, ещё в Пет-пункте, но редко и по делу, когда кто-нибудь при нём проливал чай на журнал. Ксюша сейчас смотрела на сову, закусив губу. Я на сов не обижаюсь, у меня на это нет времени. Но при мне стояли Ксюша и Смолина, и им приходилось слушать, как их главврача называют человечишкой.
— Феликс, — сказал я. — Отставить.
Сова на стопке дёрнулась.
— Что?
— Комендант соблюдает субординацию, — сказал я, глядя ему в глаз. — Ты отвечаешь за порядок в клинике. При трудовом коллективе главврача не называют человечишкой, это подрыв дисциплины. Наедине можешь называть меня как хочешь. Здесь, Михаил Алексеевич. Или главврач. Выбирай.
В приёмной стало очень тихо. Саня замер с телефоном в руке. Феликс смотрел на меня долго, и перья у него на загривке поднялись, а потом медленно, по одному, легли обратно.
— Замечание принято, — проскрипел он после долгой паузы. — Комендант признаёт нарушение. Комендант… увлёкся. Главврач.
Последнее слово он выговорил медленно, с усилием, и при этом сжал клюв. Потом он отвернулся к двери и больше на меня не смотрел. Ксюша облегчённо выдохнула и уткнувшись в тетрадь, сделала вид, что ничего не было.
Я пошёл к вешалке за курткой, и в коридоре меня перехватил Ветшев. Он стоял у лестницы на второй этаж, держа в руке пустую миску Седого, и, видимо, слышал всё.
— Доктор, — сказал он тихо. — На минуту.
Мы отошли к двери аппаратной.
— Сыч у вас… — Ветшев поставил миску на пол у стены и выпрямился. — Он не такой.
— Какой не такой?
— У меня он так не говорил, — Ветшев смотрел в сторону приёмной. — Орал он у меня всю ночь, это да. Лозунги кричал, гимн пел, пока не накроешь. Но людей он не презирал. Ни разу. Он к людям лез, ему с ними было интересно, он любому, кто мимо пройдёт, лекцию читал. А это «человечишка» у него новое. И то, как он сейчас на вас смотрел, тоже новое.
— Он и раньше так ругался, — сказал я. — Но очень редко. Я думал, характер портится от безделья.
— Характер у него был другой, — Ветшев помолчал. — Я бы его посмотрел, доктор. Руками, как в зале смотрел, по швам и по Ядру. Я помню, какой он у меня был. Если что-то поменялось, я увижу.
Он сказал это и замолчал, и я понял, что дальше он просить не будет. С тех пор, как Ветшев живёт на втором этаже, он ни разу без меня не подошёл к сове. Сейчас он спрашивал разрешения посмотреть своего бывшего зверя у того, при ком этот зверь теперь живёт, и ему это стоило больше, чем он показывал.
— Смотрите, Илья, — разрешил я. — Когда я уеду. При Екатерине Андреевне. Если он будет против, не держите силой, скажите ему, что это я велел.
— Он будет против, — Ветшев поднял миску. — Он всегда против. Это ничего.
Он пошёл к лестнице, а я вернулся в приёмную за курткой и за Саней.
* * *Магазин медтехники стоял на углу у метро, в первом этаже жилого дома, и вывеска у него обещала «Всё для больниц, клиник и дома». Для дома там продавали тонометры и ходунки, для больниц, судя по пыли на витрине, лет десять ничего не продавали. Носилки нашлись в подсобке: мягкие, ветеринарные, с ремнями поперёк и ручками по бокам, две штуки, большие и поменьше, в заводской плёнке.
— Мих, это же лучшие, — Саня гладил плёнку обеими ладонями. — Смотри, большие на крупного, поменьше на среднего, как я и писал. И ручки по бокам. Это ж я один по лестнице снесу.
— Одному по лестнице их не носят, — сказал продавец, пожилой и унылый, в синем халате поверх свитера. — Их носят вдвоём. Ручки для этого.
— А если очень аккуратно?
— Аккуратно несут вдвоём, — продавец даже не поднял головы от кассы.
Саня обиделся, но носилки из рук не выпустил. Я тем временем набрал в корзину две пары кислотостойких перчаток, одну большого размера, потому что у Сани руки как лопаты, и попросил жгут.
— Какой? — спросил продавец.
— Два, — сказал я. — Один в аптечку клиники, по предписанию. Второй в машину.
Продавец посмотрел на меня с первым за всё утро интересом.
— Предписание от кого?
— От надзора.
— А, — сказал он и достал из-под прилавка два жгута в одинаковых пакетах, положив их рядом с кассой очень ровно, один к одному. — Тогда вот эти. Эти по нормативу. На них инспектор не придерётся.
Зыкин, насколько я его знал, придрался бы и к нормативу, но спорить я не стал. Второе утро подряд, открывая аптечку клиники за пластырем, я натыкался на пустое место, и закрыть его было приятно, даже за деньги. Я расплатился картой клиники и отдал чек на хранение Сане. Друг сунул его в нагрудный карман и похлопал по нему ладонью.
— Ксюхе отдам. Лично в руки.
— Не Кувалде, — напомнил я.
— Мих, это было один раз.
Носилки мы несли к минивэну вдвоём, хотя весили они немного: на первом в жизни Скорой выносе, как решил Саня, должен был присутствовать главврач. Задние сиденья Саня давно вынул из минивэна, и на их