Лекарь Фамильяров. Том 18 - Александр Лиманский
— Мих, я влезаю, — доложил он с носилок. — Целиком. С запасом.
— Ты не пациент.
— Я проверяю. Если я влезаю, то любой енот влезет. Ну, кроме Бублика. Бублик не влезет.
Он выбрался из машины, пристегнул носилки ремнями к крючкам в полу и бросил второй жгут в бардачок, рядом с аптечкой. Я сел за руль. Саня сел рядом, и мы поехали к рынку.
— Я Толяну машину вернул, — сообщил он на первом светофоре. — Вчера ещё. Хотел тебе сказать, а ты то на Заводской, то у енота.
— Целую?
— Целую. Бак полный, как ты сказал. Деньги отдал. И рассказал, — Саня гордо выпрямился. — Как договаривались. Что на ней волков возили.
Я покосился на него. Мы с ним договаривались о другом: рассказать Толяну столько, сколько тот сможет выдержать, и не больше.
— Про «сколько выдержит» ты, я вижу, забыл по дороге, — сказал я. — Ладно, сделанного не вернёшь. И как он?
— Да нормально, — Саня махнул рукой. — Он волков любит. Он сказал: ну раз волки, тогда понятно, почему в багажнике шерсть. Я ему говорю: она серая, волчья, я её пылесосом собрал, а он: ладно. Он вообще спокойный. Только одно спросил.
— Что?
Саня помолчал, глядя в окно на трамвайные пути.
— Почему в салоне веником пахнет, — сказал он. — Берёзовым. Я сказал, не знаю. Ну, а что я ему скажу? Что его машина у Жанны возле бани неделю стояла, пока мы там медоеда выхаживали? Он и так решил, что мы на ней охотились. Мих, он мне теперь предлагает в следующий раз вместе ехать. На волков.
Я представил себе Толяна, которого я ни разу не видел, с ружьём в обнимку у Жанны в предбаннике, и решил, что эту тему надо закрыть, пока не поздно.
— Скажешь ему, что волков больше не будет, — сказал я. — Волки были по работе. И веник по работе.
— Это я уже сказал, — Саня вздохнул. — Он не поверил. Сказал, что все так говорят.
Рынок начинался за два квартала до своего главного входа: с ларьков с шаурмой, с бабушек, торгующих укропом с ящиков, с мужика, который продавал с раскладного столика зарядки, чехлы и почему-то вязаные носки. Я припарковался у задней стены, напротив серой девятиэтажки. Это и была Заводская, семнадцать. Окна восьмого этажа отсюда было видно хорошо.
— Он нас из окна не увидит? — забеспокоился Саня.
— Сосед? Он сейчас нам не помощник и не помеха.
— Я про того. Виктора. Вдруг он тоже на Заводской живёт.
— Тогда он увидит минивэн с флаером на стекле, — сказал я. — И решит, что к нему Скорая.
Саня посмотрел на флаер, который Ксюша утром приклеила изнутри к лобовому стеклу, на сову моей работы с глазами разного размера, и тихо выругался.
— Мих, давай снимем.
— Поздно. Разговаривать буду я.
— А я? Я ж звонил. Я ж хозяин Кувалды.
— Ты стоишь рядом и молчишь, — сказал я, вылезая из машины. — Если спросит, кивай.
* * *У главного входа рынка стояли ворота с облупленной аркой, и под аркой с обеих сторон тянулись лотки. Слева торговали мёдом, справа носками и зеркальцами, а у самых ворот, на ящике из-под бананов, сидела женщина в пуховом платке и продавала стаканами семечки. Никого в шляпе поблизости не было.
Я купил у женщины стакан семечек. Саня тут же отсыпал себе половину в ладонь.
— Вы тут каждый день сидите? — спросил я.
— А тебе зачем? — женщина подозрительно посмотрела на меня, потом на Саню, который уже щёлкал. — Каждый. С восьми до трёх. Если дождь, до обеда.
— Мы человека ищем. Пожилой, в шляпе. Говорят, здесь стоит, капли для зверей раздаёт.
— А, этот, — женщина сплюнула шелуху в кулак. — Виктор Сергеевич. Культурный. Всем «будьте добры», всем «позвольте». Неделю тут стоял, вон там, у столба, — она показала на фонарный столб в трёх шагах от ворот. — С коробкой. Сегодня ещё не приходил. Придёт. Он не с утра приходит.
— И всем раздавал?
— Кому всем? — женщина обиделась то ли за Виктора Сергеевича, то ли за себя. — Он с разбором раздавал. Я вон Мурку свою принесла показать, у неё глаз гноится, так он посмотрел и говорит: ей, говорит, не надо, ей капли от глаза надо. А Лидке дал. У Лидки кот здоровый, как поросёнок, а ей дал.
— Почему ей дал, а вам нет?
— Он браслетом светил, — встряла торговка мёдом с соседнего лотка, полная, в фартуке поверх куртки. — Я видела. У него браслет на руке, дорогой, не как у нас. Он на кота наведёт, посмотрит, и если ему понравится, тогда даёт. И в тетрадочку пишет.
— Что пишет?
— А кто его знает, — торговка мёдом пожала плечами. — Мне не показывал. Лидка говорит, адрес её спросил. Чтоб, говорит, проведать потом, как котик. Заботливый.
— Ага, заботливый, — женщина с семечками фыркнула. — Мурку мою проведать не захотел.
Саня перестал щёлкать семечки и посмотрел на меня.
Я стоял у столба, у которого неделю простоял Виктор Сергеевич, и думал о том, что раздавать капли и записывать адреса в тетрадочку, это очень странная доброта. Человек с хорошим браслетом смотрел на чужих котов у входа на рынок, выбирал тех, у кого ему нравилось Ядро, давал им подпитку и записывал, где их потом найти. Кошка Нины Павловны с третьего этажа и Бублик вместе с хомяком соседа могли попасть в этот список совсем не случайно.
Это я уже видел. Фонд «Вторая жизнь» тоже не брал первых попавшихся стариков из отлова. Он брал их по браслету, по уровню, тех, у кого Ядро было сильным, и сажал их на подпитку. Разница была в обстановке: у фонда были приюты и уставы, у этого человека фонарный столб и стакан семечек по соседству.
— Мих, — тихо сказал Саня. — Вон он.
От остановки через дорогу к воротам шёл пожилой мужчина в сером пальто и тёмной фетровой шляпе. В руке он нёс картонную коробку, перевязанную бечёвкой, и шагал неторопливо, по-хозяйски, поглядывая по сторонам. Лет ему было за шестьдесят. Лицо гладко выбритое, с аккуратными седыми усиками, а на запястье, когда он поправил шляпу, блеснул браслет. Браслет был дорогой, на такой