Лекарь Фамильяров. Том 18 - Александр Лиманский
— Петрович, а пакеты? — я кивнул на кружку. — Флакон и шерсть с Ладоги.
— Сказал же, не начинал, — Петрович снова надел очки. — У меня с утра Шнурок, я не могу всё сразу. Посмотрю. Сегодня вечером посмотрю, если никто больше не придёт и не приведёт гостей.
Он положил браслет на ладонь, ещё раз взглянул на пластинку и протянул его мне. Я подержал браслет в руке, взвешивая, и передал Гольдману. Гольдман бережно принял его рукой в перчатке и убрал в другой внутренний карман, с той стороны, где тетради не было. Пальто на нём теперь оттопыривалось с обеих сторон.
— Благодарю вас, — сказал он Петровичу. — Вы мне очень помогли. Если когда-нибудь понадобится что-то для лаборатории, что угодно, скажите доктору.
— Мне нужно, чтобы сюда не водили гостей, — ответил Петрович и отвернулся к микроскопу.
Мы вышли в коридор. Гольдман аккуратно прикрыл за собой дверь лаборатории, без звука, и только потом заговорил, вполголоса, глядя на часы.
— Половина четвёртого, Михаил Алексеевич. На вокзал надо приехать к пяти. Чтобы сесть, пока там никого нет, и чтобы у нас было время выпить этот ужасный кофе.
На вокзал мы приехали без десяти пять, в том же такси, которое Гольдман, видимо, решил не отпускать до конца дня. Таксист за это время успел, по-моему, привязаться к нам и, высаживая, пожелал удачи.
Камеры хранения были в цокольном этаже, под главным залом. Внизу, куда мы спустились по широкой лестнице, пахло горелым кофе. Зал был длинный и низкий, с рядами серых металлических ячеек вдоль стен. У дальней стены стояли два автомата, кофейный и с шоколадками, а напротив них пластиковые скамьи, привинченные к полу. Люди с чемоданами и сумками на колёсиках шли через зал непрерывно, но никто ни на кого не смотрел.
Ячейка, номер которой пришёл утром, была в третьем ряду от лестницы, на уровне груди, четвёртая с краю. Скамья у кофейного автомата стояла за широкой квадратной колонной, которая закрывала её от лестницы. Ячейку оттуда было хорошо видно, если не загораживал поток.
Я достал телефон и написал Олесе одним сообщением, как обещал ей присылать адрес, когда уезжаю по делу: «Вокзал, камера хранения, с Гольдманом. По делу. К ужину буду», и убрал телефон.
Виктор Сергеевич стоял у подножия лестницы, прижимая к груди зелёную тетрадь, и смотрел на ряды ячеек с таким лицом, будто ему предстояло прыгать с вышки.
— Как обычно, Виктор Сергеевич, — тихо сказал ему Гольдман, проходя мимо. — Кладёте, закрываете, уходите. Наверх, в зал ожидания. Сядьте у выхода и ешьте пирожки. Сидите там, пока доктор вам не позвонит.
— А если он подойдёт ко мне? — шёпотом спросил Виктор Сергеевич.
— Он к вам не подойдёт. Ему нужна тетрадь, а не вы.
Виктор Сергеевич вздохнул, расправил плечи и пошёл к ячейкам. Шёл он слишком прямо и медленно. По спине было видно, как он старается идти обыкновенно. Остановившись перед ячейкой, он отодвинул телефон от глаз, долго искал сообщение, потом набрал код. Дверца щёлкнула. Положив тетрадь внутрь, он закрыл дверцу, для верности подёргал её и не оглядываясь пошёл к лестнице. На второй ступеньке он всё-таки оглянулся. Я сделал вид, что изучаю расписание пригородных поездов на стене.
Мы с Гольдманом сели на скамью у кофейного автомата, за колонну. Гольдман расстегнул пальто, под которым с обеих сторон угадывались тетрадь и браслет.
— Кофе? — спросил я.
— Я обещал себе ужасный кофе, — сказал Гольдман. — Я человек слова.
Я опустил монеты в автомат, и он, помедлив, выдал в пластиковом стаканчике что-то бурое и горячее. Гольдман отпил, поморщился, отпил ещё раз и поставил стаканчик рядом с собой на скамью.
— Он ещё хуже, чем говорят, — с удовольствием сообщил он. — Это прекрасно. Значит, мы здесь надолго.
Саню я услышал в двадцать минут шестого: по лестнице спускалось что-то тяжёлое, с цоканьем когтей по ступенькам и Саниным «тише, тише, да тише ты». Из-за поворота лестницы показался Кувалда, в наморднике и на широком брезентовом поводке, а за ним Саня, откинувшись назад и упираясь пятками в ступени.
Идея с собакой была Санина. В клинике он заявил, что теперь боится оставлять Кувалду дома одного: Семён целый час расспрашивал про него, сколько ест, на каком поводке ходит, и Саня всё ему выложил сам. Я спорить не стал. Саня съездил на минивэне к Ксюше домой и привёз Кувалду, который, судя по тому, как он рвался вперёд, собирался немедленно обнюхать весь вокзал.
— Здорово, — сказал Саня, плюхаясь на соседнюю скамью и наматывая поводок на кулак. — Он в машине весь пирожок у деда… ну, то есть дедов пирожок, который мне дали… короче, он съел. Хотел вместе с пакетом. Пакет я забрал.
Кувалда обнюхал наши с Гольдманом ботинки, отдёрнул морду от стаканчика с кофе и лёг посреди прохода, во всю длину, положив голову на лапы. Лёг он так, что поток людей с чемоданами теперь огибал его с двух сторон. Женщина с тележкой, набитой баулами, остановилась перед ним и долго смотрела на Саню.
— Он не кусается, — сказал Саня. — Он в наморднике. Он вообще добрый. Объезжайте, пожалуйста, вон там свободно.
Женщина объехала, бормоча, что собак размером с телёнка надо возить в товарном вагоне.
Гольдман смотрел на Кувалду с интересом.
— Это, я так понимаю, тот самый? — спросил он. — С синим мешком?
— Тот самый! — Саня просиял. — Семён спрашивал, сколько ест, я ему говорил…
Он осёкся и посмотрел на Гольдмана, потом на меня. Гольдман ничего не ответил и снова повернулся к ячейкам.
Минут двадцать ничего не происходило. Люди подходили к ячейкам и, положив или забрав сумку, уходили наверх. Мужчина с двумя детьми долго не мог вспомнить код и звонил жене. Девушка в длинном пуховике достала из ячейки в соседнем ряду огромный букет и сияя ушла с ним наверх. Каждый раз, когда кто-нибудь останавливался в третьем ряду, Саня выпрямлялся на скамье, натягивал поводок, и Кувалда поднимал голову. Человек всякий раз открывал не ту ячейку, и Саня оседал обратно.
Кувалда за это время дважды поднимался и тянулся к проходящим людям, если от них пахло едой. Мужчину с пакетом из привокзального ларька он обнюхал так тщательно, что тот прижал пакет к груди и ушёл с ним почти бегом. Саня каждый раз извинялся.
— Кого-то конкретного ждёте, Давид Маркович? — спросил я, когда в зале стало потише.
Гольдман ответил не сразу. Он взял стаканчик, посмотрел на остывший кофе и поставил обратно.
— Сергея, —