Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс
— Брунгильда, моя дорогая, — спросил он. — Что ты думаешь о моей сегодняшней проповеди?
Она была совершенно не готова что-либо о ней сказать. Проповедь сбивала с толку, но в то же время привлекала. Но старик воспринял ее неспособность раскритиковать его как должное. Он не стал требовать от нее оправданий. Он просто продолжал говорить медленным, низким голосом, не глядя на нее; его смурные глаза смотрели на дальние холмы в вечерних сумерках, а сомкнутые в замок изящные руки покоились на столе.
— Ты ее точно не поняла, — продолжал он, — да и никто из слушающих не понял. И все же я пытался говорить с кем-то. Всю жизнь человек думает, пытается все понять. Но никогда не понимает до конца. Единственная драгоценность в жизни, дорогая моя, — это цельность. Внутренняя цельность. Твердый, чистый, ясный камень — сущностная душа. Неважно, куда она тебя приведет. Я никогда не пытался завалить тебя религиозными догмами. Не пытался воспитать в тебе слепую веру. Пришло время тебе это сказать. Символ веры — это заклинание, дорогая моя, а вера — это паническое бегство от реальности. Давно пора тебе это узнать. Приходится идти на компромиссы, временами принимать что-то на веру… ведь лучше есть консервы, чем голодать, верно? Да. Но всегда помни: это консервы. Не надо умиляться и притворяться, что эта еда чудесна, как эти проклятые молодые дураки из Оксфорда. Знай, что ты делаешь. Я держу этот приход. Я провожу эти службы. Ты видела меня сегодня вечером — я простоял, коленопреклоненный, мгновение в безмолвной молитве перед проповедью, что была слишком ясной и понятной, чтобы кто-то ее понял… — Тут он замолк ненадолго, и отец с дочерью посмотрели друг на друга со смесью удивления и взаимопонимания. — О чем я все чаще молюсь в последнее время, Брун, так это вот о чем: «Пусть Всемогущий проклянет и уничтожит меня полностью и навеки, если я хоть на йоту уступлю в своих сокровенных мыслях». Ты тоже об этом подумай. Ты это запомни. Это я хочу тебе передать, дорогая моя. А символы веры, все три, и Ветхий и Новый Завет, и молитвенник, и «Гимны древние и современные» могут встать и уйти все вместе, если им не понравится это маленькое дополнение.
Она выучила эту мудрость наизусть, записала той ночью в спальне — и повторяла про себя теперь.
Словно он сказал это только что.
— Итак, — размышляла она, — что я могу сказать: все это как-то не по мне. Даже если столь же верно, что я сама никуда не гожусь. Если я никуда не гожусь — а я в это не верю, — то это лежит целиком на мне, но не отменяет первоначального утверждения.
И она повторила — беззвучно, но убежденно:
— Говорю тебе: все это — не по мне.
§ 6
Но были ведь вещи, казавшиеся ей вполне достойными! Тем не менее она понимала, что это не для нее. Сил не хватало, чтобы заставить себя. Другие люди, такие же, как она, преуспевали в этом и были счастливы. Возможно, кое-какие из этих стóящих занятий даже можно было бы назвать ее долгом — Брунгильда это допускала.
В дом к Дворкицам нередко захаживали выдающиеся личности, с коими Брунгильда смогла свести знакомство, — например, математик Ли Фредерикс, впоследствии ставший экономистом, доктор Брэд-Хоутон и лорд Крей.
Однажды на выходных она встретила молодого человека, рассказавшего ей о биологе Оскаре Гексе, — у него юноша некогда был студентом и ассистентом. Именно его увлеченность зажгла в ней искру интереса. Ученые мужи, как правило, казались удивительно простыми, обладая поверхностной, очевидной светскостью, никак не скрывающей глубоко укоренившуюся в них рассеянность. Ученые умы, казалось, витали где-то далеко, в сферах гораздо более реальных, чем этот преходящий мир, чьи фасады рушатся, едва возникнув. Читая, слушая и расспрашивая о «мужах науки», она пришла к убеждению, что в их образе жизни можно найти суровое, но прочное удовлетворение в неустанном движении вперед. Ей представилась возможность наблюдать за Гексом, сравнивая его с собственным «повелителем нереального». Гексу были ничуть не чужды репутация, успех, благополучие, но воспринимал он их как нечто второстепенное. Надевая белый халат в лаборатории, он оставлял все эти заботы за дверью вместе со шляпой и пальто.
Фундамент ее глубокого уважения к науке был заложен отцом в юности. Сам отец, мало понимая в современном знании и относясь к нему с подозрением, более всего уповал на философию. Его мудрость казалась более основательной, первозданной. Его классицизм был классицизмом Платона, Аристотеля и Александрии; он презирал Гомера, считая его, как и Батлер, «восторженной старой девой», а сравнение древнего и современного искусства находил жалким спором. Дикари, по его мнению, могли создавать искусство, а варвары — эпосы. Большинство детей рисует лучше взрослых, а пещерные люди — лучше английских джентльменов. Музыка подменяет разум ритмом. Пение пташек сладко, хоть и неуместно поутру, но человеческий голос в песне отвратителен для здравомыслящих. Все искусство и литературное творчество — ничтожно и спорно. Но философия — это уже вполне джентльменское поприще. Таким образом, идеям Брунгильды оставалось лишь немного «осовремениться» через личный опыт, чтобы она осознала огромную отстраненность научной работы от нынешней нереальности как одну из самых благородных и духоподъемных вещей в человеческом бытии.
Это стало веским обоснованием для того, чтобы даже не мечтать «всерьез заняться» наукой, лишь бы сбежать от нынешней опустошающей бесцельности. Ибо для науки требуется нечто большее, нежели простой акт самопожертвования. Ученому нужно родиться, а также тщательно подготовиться к своей роли. У них должны быть врожденные склонности и выработанные привычки. Если все то, от чего она могла отказаться играючи, казалось недостаточно хорошим для Брунгильды, то настоящая, живая научная работа, напротив, была чересчур для нее хороша. И она знала, что не сможет ею заниматься, не сможет себя к ней принудить.
Но так ли это?
Она подалась вперед, оперлась локтями на скрещенные колени и в напряженных раздумьях закусила большой палец. Правильно ли она рассуждает?
Почему она, фигурально выражаясь, отметает науку с такой легкостью? Почему она сейчас не выясняет, какую работу могла бы делать, какая работа в рамках ее возможностей нуждается в исполнении? Правда ли, что у нее нет потребных способностей? Или это первое оправдание, какое ее подсознательное сопротивление могло выставить против этого образа действий? Особые способности, возможно, необходимы для выдающейся работы, но найти какого-нибудь надежного руководителя и постепенно усвоить его точку зрения, изучить его потребности в ассистировании — это ведь вполне в пределах ее возможностей.
Напряженная поза