Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс
«Оживление»?..
Любопытно, как заразительны определенные тезисы Люси Хэмблдон — даже если в целом с ее выводами совершенно не соглашаешься. Они тянут ум в самые разные стороны. Тезис о том, что умы и тела могут увядать и сморщиваться в отсутствие неких стимулов и что всякий процесс «оживления» должен затрагивать и тело, и ум, продолжал бродить в мозгу Брунгильды почти что против ее воли.
«Не слишком ли я отстранена от жизни? — спросила она себя. — Не уклонялась ли я от нее? Моя исключительность, моя разборчивость, моя сдержанность, мое достоинство, все то, чем я гордилась, — а стоит ли этим вообще гордиться? Не банальная ли это семидесятипятипроцентная трусость? Если сама не идешь к людям, как люди могут на тебя воздействовать?»
Значит, нужно искать чужие умы, способные пробудить ее собственный? И если не лгут о том, что женские умы — все до единого — критичны, упрямы или слишком просты в своих откликах, значит, женщине нужны мужские умы, беседы с мужчинами, инициатива и напористость противоположного пола. Всю замужнюю жизнь до сих пор Брунгильда избегала разговоров о мужчинах, не любила их и пресекала всяческий интерес с их стороны. Неужто это ошибка? Трудность выражалась в том, что казалось решительно невозможным разговаривать с мужчинами или о мужчинах, чтобы не возник сексуальный подтекст. И как будто нельзя выказать кому-то из мужчин предпочтение без того, чтобы не вкралось лукавство.
Женщины в этих вопросах необычайно разнообразны. Одни, как сама Брунгильда, щепетильно сдержанны, хотя скрывать им нечего. Другие говорят без умолку об этой главной жизненной связи. Для многих она, кажется, представляет единственную реальность. Иные ненасытно пересказывают похождения других женщин, с величайшей непристойностью рассуждают об отношениях любовника с любовницей или мужа с женой. Другие в экзальтированных терминах хвастают собственными достижениями, делая их главной темой. Они всегда рады возбудить спрос — но вот вопрос: уступают ли они этому спросу? А Прелестные тихони отсиживаются где-то на заднем плане — и многое слышат… Брунгильду шокировал (но вместе с тем заинтересовал) рассказ одной агрессивно-говорливой шведки на женском чаепитии у леди Каруселли. Эта дама пережила две «большие» страсти и превеликое множество мелких пассад[49] и щедро делилась подробностями. Слово «пассада» было Брунгильде незнакомо. Она попыталась представить себе техническую сторону вопроса. Как ей начать пассаду? С какой стороны взяться? Как это пройдет? И как чувствуешь себя потом? Надо думать как курица, принявшая песочную ванну.
Нет. Не этого она хотела — не всей этой возни и унижений. Женская «пикантная» болтовня — это сплошь разговоры о прелюдиях. Это, по сути, лишь развитие подростковой чувственности, подогретой любопытством. Большинство этих разглагольствующих дам — просто озабоченные девочки тридцати — сорока годиков от роду. Они вечно говорят что-либо о «любовниках», но никогда таковых не заводят. Иные их «романы» звучат как воровство ложек ради забавы или коллекционирование автографов. Они переходят от любовника А к любовнику Б, будто тасуют карты. Напрасно наблюдатель спрашивает: «Почему А? Почему Б?» Они свели всю безнравственность к стерильной формуле, в конечном счете — столь же плодотворной и удовлетворительной, как легкое, но досадное опьянение от переизбытка коктейлей. И все же, неужели в этом нет чего-то большего?
Почему эти более-менее распутные женщины вообще играют в эту игру? Наверное, их что-то привлекает, что-то более серьезное, чем слегка безумное желание пить из чужой чашки. Какая реальность, помимо чистой мýки пустоты, тянет их к этим романам? Какова их глубинная потребность?
Брунгильде вдруг пришло в голову, что все эти женщины до странности похожи на детишек, получивших строгий наказ не открывать какую-нибудь одну загадочную дверцу в огромном доме. Конечно, детишки рано или поздно набираются смелости, подходят к той дверце и пробуют повернуть ее ручку… и стремглав удирают при малейшем признаке, что дверь открывается. Предположим, что «завести любовника» — на самом деле нечто очень серьезное и важное в жизни женщины, нечто столь же серьезное и важное, сколь сам брак. Предположим, она сама подходит к этому запретному плоду, трогает его, рассматривает со всех сторон — и вместо того, чтобы убрать руку за спину и удалиться, надкусывает от души и, быть может, съедает целиком?..
В этом месте Брунгильда взяла себя в руки. Она увлеклась метафорами. Отец учил ее: «Никогда не думай иносказаниями. Отринь символизм. Оперируй чистыми фактами».
Она думала не о запретных плодах и дверях. Она обдумывала возможность изменить Роули. Она думала о том, чтобы взять себе другого мужчину в любовники, и думала так потому, что заразилась риторикой Люси Хэмблдон и вбила себе в голову странную мысль: единственный способ войти с мужчиной в такие отношения, чтобы получить «оживление» ума, — это стать его любовницей.
«О чем ты думаешь, Брунгильда? — воскликнула внутри нее какая-то притаившаяся моралистка. — Долой эти странные думы. Они неприличны!»
— Я буду думать дальше, — сказала Брунгильда. — Это мое дело. Это мое главное дело как женщины. Уйди.
И моралистка ушла.
«А теперь предположим, — решительно подумала Брунгильда, — я беру любовника, и он оказывается неподходящим, и никакого умственного оживления я от него не получаю. Да-да, я знаю, идея отвратительная, но я хочу посмотреть ей в лицо. Предположим, этот новый elixir vitae[50] оказывается ничуть не лучше дрянной коктейльной гадости, выпитой по ошибке. Тогда как быть? Начинать сначала — с номером вторым?»
Протестующая моралистка беспокойно заворочалась в потемках ее рассудка.
«Тогда альтернатива, — продолжила Брунгильда, — просто держаться за Роули, а там уж смерть нас разлучит».
Моралистка откликнулась абсолютно непробиваемым молчанием.
Брунгильда продолжала изучать и оценивать собственное целомудрие. Не слишком ли она моногамна? Не болезненна ли ее сдержанность в вопросах пола, в частности? Не ханжа ли она — и притом ханжа незрелая, зашоренная? Такое подозрение приходило ей в голову довольно часто. Не пропустила ли она естественную фазу своего развития? Может, от этого запрета следовало избавиться уже давно. Может, переход от единственного, исключительного любовника к любовникам — естественная стадия развития современной женщины. Преодолимый рубеж. Что-то сродни прорезыванию зубов; переход в новую, куда более взрослую человеческую фазу. Ты становишься какой-то другой, и ничто не способно вернуть тебя на шаг назад. И когда этот рубеж перейден, возможно, тогда ты встречаешься с мужчинами лицом к лицу — и становишься с ними на равных.
Она играла в свободомыслие с максимально возможной самоотдачей… но привкус этой игры оказался довольно-таки неприятен.
§ 11
«Рано или поздно каждая женщина должна начать думать о таком», — рассуждала Брунгильда, держась холодной рациональной линии. Эти