Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс
— Речь послужила великим изобретением, — философствовал он. — Уверен, злобные боги испугались, когда люди ею овладели. Они подумали, что человеческие существа начнут собираться вместе и с Олимпом будет покончено. Напрасно. Что мы делаем из речи? Что мы делаем из чего бы то ни было? Или пустяки, или пакости. То же самое сегодня с радио, кино и авиацией. И со всем остальным. О, вообще со всем! С вами, как только я встретил вас, мне захотелось говорить. Меня охватила необыкновенная потребность говорить. И все, о чем я мог говорить… Помните, как мы засмущались, обмениваясь сведениями о прудовой живности и водорослях?
«И в самом деле, — подумала Брунгильда. — К чему мы сейчас придем?» Казалось вероятным, что они проведут остаток времени вместе, неуклюже кружа вокруг темы своего взаимного притяжения и общего неумения его выразить. С попутными замечаниями о той повальной невыразительности, что зовется Жизнь. В конце концов они расстанутся, так и не развив взаимные симпатии в нечто большее.
И Брунгильда решилась на отчаянный шаг. Она осознавала, что ей это необходимо, однако все произошло скорее в силу обстоятельств, чем благодаря сознательному решению. Он, как она поняла, ни за что не вынудил бы ее заговорить, никакая сила не вынудила бы — но в нем самом таилась жажда высказаться, он стремился говорить, разве он только что сам об этом не заявил? — и теперь ей требовалось каким-то образом содействовать ему в том, чтобы эти слова нашли выход. Тогда он смог бы говорить от лица обоих. Рядом с ним она ощущала себя исключительно компетентной в вопросах этикета и вполне ответственной.
Учитывая, как неистово он думал и писал, поражало, сколь податливо он держался с ней.
§ 2
Для того чтобы разбить молчание, она завела разговор о погоде. Возможно, тема не отличалась новизной и оригинальностью, но это единственное, что возникло в ее сознании. В безбрежной пустоте, объявшей ее мысли, не осталось ничего, кроме него, ее самой и этой универсальной, близкой каждому темы. К счастью, все сложилось довольно благополучно. Сначала они пребывали в полном безмолвии, затем перешли к оживленному обмену фразами. Начало разговора показалось им, ко взаимному удовольствию, многообещающим.
— А помните строки из Хенли? — спросила она, нарушая паузу ни с того ни с сего. — «Октябрь мягкий и щедрый»? Ну разве это не про сегодняшний день?
— Я был слишком зол, чтобы заметить раньше. Но теперь… — Он отвлекся от нее на миг. — Да, денек выдался что надо.
— Как хрусталь — только хранящий глубоко внутри тепло. — Она чувствовала, что это звучит как цитата из описательного пассажа какого-то романа. Ничего не оставалось, кроме как держаться избранного курса. — Мой отец сказал бы: «Такая благодать кругом»…
Упоминание отца внезапно оказалось весьма и весьма кстати.
— Ваш отец? А кем был ваш отец?
— О, он был стоиком — ученым-классиком. И имел приход в англиканской церкви.
— Такую позицию мне трудно понять.
— Он говорил, что проглотил «Тридцать девять статей»[51] одним глотком и больше о них не думал. Если бы он их прожевал, они могли бы проникнуть в его организм и доставить ему неприятности. И еще он говорил, что для души полезно сознательно совершить один бесчестный поступок.
— Как его звали?
— Лоудер.
— Доктор Лоудер, тот великий ученый?
— Нет, его кузен. Не поймите моего отца превратно. В этом вопросе он был циником, но он пытался научить меня тому, что называл честностью ума. Носить англиканство можно с удобством, говорил он, ибо оно сидит свободно и легко, ни к чему не прикасаясь. Оно не стесняет и не сковывает. Оно оставляет твою душу в покое. Но не следует исповедовать то, во что веришь лишь наполовину. Такая вера разъест ум. Веру он звал костылем для хилых.
— А неплохо сказано, — заметил мистер Пестрикс. — Мне нравится.
— И мой отец говорил, — продолжала она, чувствуя, что еще немного — и она заставит Пестрикса разболтаться, — что, пока мы не узнаем чего-то лучшего, пока у нас не появится что-то положительное, англиканская практика — такая же хорошая общественная склейка, как и любая другая. Но, я думаю, все это время он мечтал узнать что-то получше… Мистер Пестрикс…
Она замолчала. У нее возникло слабое желание рассмеяться. Ну и ну! На что она тут, собственно, посягает? Он посмотрел на нее вопросительно.
— Во что вы верите, мистер Пестрикс? Что вы знаете? Что поддерживает вас?
— Хотел бы я вам это сказать. Хотел бы сказать себе самому. Сегодня, незадолго до того, как я вас увидел, я говорил себе: будь я проклят, если продолжу терпеть. А что терпеть, спросите вы? Да что угодно. Неважно, что именно. Кое-что, переносимое мной в одиночку. Ни души, с кем можно об этом поговорить. Жизнь, миссис Дворкиц, иногда бывает жутко раздражающей. Я ведь буквально выл внутри, когда увидел вас. Из-за… всего этого. Мне хотелось бы кому-нибудь повыть… По крайней мере, мне так казалось. Но я так привык не говорить обо всей этой… всей этой истории. Я плюхнулся рядом с вами — переполненный ею. «Боги! Я выложу все ей!» — подумал я. Ну и что? Выложил ли я вам хоть что-то?
«Нужно вести себя с ним аккуратнее, — решила Брунгильда, — чтобы не угодить все в тот же приснопамятный водоворот».
— Я и сама сегодня если что-то хорошее и видела в жизни, то разве что солнце.
— У вас ведь нет счетов с жизнью. Вы — укорененная на своем месте, уверенная, безмятежная!
— Не будем обо мне, мистер Пестрикс. Что именно делает жизнь для вас такой невыносимой именно сейчас? В чем дело? Что у вас за беда?
— Не только сейчас… но и в целом.
— Ну, в целом. Расскажите. Повойте. Я хотела бы услышать, как кто-то, кто владеет словами, как следует проклянет эту жизнь.
— Мой случай?
— Ваш случай. А затем и случай каждого.
— Ну что ж, — мистер Пестрикс замолк и задумался. — Мой случай!
Он словно взвешивал чудовищное предложение.
— Предположим, я расскажу. Предположим, я действительно расскажу вам…
— Почему бы и нет?
Он повернулся и впился в нее взглядом.
— Я, кажется, действительно собираюсь вам рассказать.
Он снова отвернулся.
— Я никому ничего не рассказывал шесть лет. Я нес все это сам…
Пауза. Она сочла, что лучше оставаться тихой и выжидающей, наблюдая за ним. Она заметила, что его