Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс

идеи пришли к ней, возможно, позже обычного — ибо она отсталый типаж. Вот и все. То, что она принимала за гордость и целомудрие, на самом деле просто отсталость. Она не так уж отличалась от других женщин, просто те думали быстрее, действовали раньше и дошли до этой фазы прежде нее. И все же странно, что она бродит мыслями туда-сюда среди этих идей даже сейчас, когда всякий возможный любовник остается неосязаем и бесформен. Тот «оживляющий» мужчина — лишь неосязаемая фантазия, рожденная фразами Люси Хэмблдон. Как только Брунгильда обращалась к реальности, она обнаруживала, что мир ее — пустыня без любовников.

Она начала нечто вроде мысленного смотра мужчин-образцов. Ее привычное «я» подавало голос смутно — выдвинуло ей какие-то невнятные условия насчет приличий и, рассыпавшись в пристыжающих комментариях, удалилось с укоризной в никуда. «Я буду думать обо всем этом совершенно свободно, — настаивала Брунгильда. — Скромность — это вопрос поведения и того, как ты обходишься с другими людьми. Никакой ерунды насчет скромности в моих сокровенных мыслях я не потерплю».

Смотр любовников вышел бедным.

Мужчины вполне хороши, пока не начинаешь думать о них в таком ключе — а тогда они становятся гротескно-отталкивающими. Самые уважаемые ею мужчины превращались в наводящих уныние, гнетущих, пугающих уродцев — будто бы пропущенные через призму дурного сна. Мистер Альфред Пестрикс являлся таким же, каким был в садах Храпринга Лицера, — совсем рядом с ней, с мягким полноводным голосом, встревоженными карими глазами и румяным лицом, — а затем становился совершенно шокирующе отталкивающим. «Что-то не так с моим воображением? — спросила она себя. — Начинаю удивляться, как я вообще вышла замуж за Роули». Слишком чудовищная цена должна быть уплачена за саму возможность какой-то там будоражащей интрижки. Она не могла даже представить, чтобы какой-то другой мужчина взял ее и обнял — так, как Роули.

— Нет, я не подпустила бы его к себе, — сказала Брунгильда. — Я разборчива. Я ханжа. Достоинство целомудрия для меня — весомая традиция. Я чиста, прилична, нравственна и никчемна, но в любом случае я не смогла бы. Это отвратительно. Это немыслимо ни с кем, кроме Роули. И даже с ним — это вещь столь сокровенная…

Итак, Брунгильда вернулась туда, откуда начала, и, как обычно, ничего решительно не решила.

§ 1

Она подняла глаза и обнаружила, что к ней приближается мистер Пестрикс.

Она не стала его смущать, показывая, что наблюдает за ним, но подметила каждый нюанс его перемещений. Он остановился как вкопанный, увидев ее, — не зная, то ли подойти, то ли обогнуть лавочку по газону у нее за спиной. Ему явно не хотелось просто поздороваться и пройти мимо; и так же очевидно было то, что он держался слишком неловко в обществе, чтобы уметь вот так играючи остановиться и заговорить. Его ноги — единственное, что попадало в поле ее зрения, — мелко задрожали. Она решила, что пора поднять глаза и увидеть его.

В его повадке было что-то заискивающе-застенчивое и неуклюжее. Он сделал вид, что узнал ее и чуть-чуть оторопел, а затем направился к ней.

«Ты сам не знаешь, как себя вести, — подумала Брунгильда. — Но на самом деле ты сядешь на эту скамейку рядом со мной». Она приглашающе закинула руку на спинку и стала ждать его приближения с тенью улыбки на лице.

Он остановился перед ней, и взгляд его упал на сиденье.

— Как приятно вас снова видеть, — сказал мистер Пестрикс. — Я подсяду на минутку?

— Буду рада.

Он сел.

— Вы не будете против, если я немного с вами поговорю? Я был бы так благодарен. Понимаете, я сегодня поссорился с самим собой, я сам себя раздражаю. Я вышел на прогулку, чтобы уйти от себя, — и обнаружил, что не могу. И в любом случае мне хочется поговорить с вами. Честно говоря… я о вас думал. Миссис Дворкиц, мне очень нужен кто-то… Вы никуда не спешите? Вы действительно можете поговорить?

— Я как раз думала, с кем бы пообщаться. Так что я готова.

— Я рад… Я не перестаю о вас думать с нашей встречи у Храпринга Лицера. Больше о вас думаю, чем это разумно. Я надеялся, что скоро мы встретимся снова… Вы не против, что я это говорю?

— Нет.

— Мне понравилось с вами разговаривать там. Необыкновенная вы собеседница. Мне понравился и Храпринг Лицер. Я сомневался, понравится ли…

— Он мастер по части смешивания разнородных компонентов. С людьми у него это выходит особенно хорошо. Если бы он не был хозяином большого поместья, очень богатым человеком и потомственным законодателем, он, наверное, делал бы соусы и маринады. Или смешивал табак либо чай.

— Что ж, хорошо, что он смешал нас. Я с тех пор благодарен. Потому что, несмотря ни на что… — Он взглянул ей прямо в глаза. — Несмотря ни на что, мы поладили.

— Да, — признала она и задумалась: — Мы сказали друг другу очень мало.

— Но все время у нас было — у меня было, и я знаю, и у вас было — необыкновенное чувство дружелюбия. У меня это бывает — как у кошек и собак. Но редко. Очень редко. И реже, чем раньше. Я вижу кого-то — и мгновенно понимаю, что этот человек не может мне досадить — по-настоящему — и что я, как бы ни был неуклюж, не упаду в грязь лицом перед ним. А там я все время чувствовал себя особенно неуклюже…

— Во всяком случае, вы, казалось, хотели продолжать со мной разговор — вплоть до утра понедельника.

— А разве не все хотят?

— Мистер Пестрикс, по какой-то неясной причине я не способна поддерживать разговоры… и люди по большей части довольно быстро раскусывают это. То, что вы этого не заметили — или не показали, что заметили, — естественным образом расположило меня к вам. Все время я видела, что вы ждете, когда я что-нибудь скажу. И все время, — она улыбнулась, — вы, казалось, ждали, что я пойму что-то, чего вы на самом деле не говорили.

— Сказать что-то по-настоящему важное — это высшее торжество человеческого ума, — сказал мистер Пестрикс. — Мне действительно хотелось кое-что сказать. По самым разным причинам… Есть вещи, что так и просятся у меня с языка.

Последующие тридцать секунд молчания, казалось, скорее подтверждали признание Брунгильды о ее ограниченности.

— Люди не должны навязывать другим откровенности… — начал мистер Пестрикс.

Ему не понравилась эта преамбула, и потому он прервался.

Брунгильда остро ощущала его присутствие близ себя, но