Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс

Прервав молчание, он вернулся к своему книжному стилю.

— Жизнь, — заметил он внезапно, — дразнит тем, что предлагает, и чудовищна тем, что дает. Мы попадаем сюда, в этот мир — это ладно, это хорошо. И хороших намеков — уйма. Почти каждый рассвет — если встать достаточно рано, чтобы застать самый рассвет, миссис Дворкиц, — похож на прелюдию к чему-то поистине великолепному. Вы знаете это чувство — поднимается занавес. И все так славно! И мы пытаемся жить! И нас… подсекают.

— Да, — сказала миссис Дворкиц.

— Мы вскакиваем с постели и тут же спотыкаемся о свое вчерашнее, затхлое «я».

Он задержался на секунду, словно переваривая эту неприятную реальность. Затем вдруг поднял на нее глаза со своей легкой, освобождающей улыбкой.

— Что, по-другому говоря, миссис Дворкиц, означает: я здорово запутал свою жизнь.

Да, что-то не спешил он с ней откровенничать.

— Рассказывайте, — терпеливо повторила Брунгильда.

— О, дело-то — дрянь. Не знаю, смогу ли вам все это выложить. Именно вам!.. И все же почему-то мне хочется, чтобы вы узнали. Хотя бы часть этого. Именно вам — из всех людей — мне хочется поведать… Понимаете? Я расскажу вам кое-что, чего никому не рассказывал. Я выдам себя вам. В разумных пределах. Я родился чуть больше шести лет назад. — Он уставился на нее, ожидая реакции.

— Вы небывало развитый ребенок, — сказала Брунгильда, ожидая продолжения.

— Да, давайте из этого и будем исходить. «Альфред Пестрикс», миссис Дворкиц, родился с рукописью под мышкой. Он был, видите ли, с самого начала вундеркиндом. В свой нулевой день рождения он заявился в издательство и продал повесть. Мне он показался возбужденным и слегка напуганным. И в то же время некий недовольный молодой человек с совсем другой фамилией, скажем провизор, запутавшийся в житейских проблемах, исчез, так сказать, из города Бирмингема. Его «подхватили», как говорят адвентисты Второго пришествия, — и он испарился. Вот так. Он уволился из жизни, оказавшейся ему не по зубам, и не оставил никаких указаний на то, где его теперь искать. Странно, не правда ли? Позже в одном заброшенном до… нет, в канале нашли некие человеческие останки. Может, его, а может, и не его совсем. На самом деле все было не совсем так, но — не суть важно. Этого достаточно. Вот почему, миссис Дворкиц, среди прочего, вы никогда не видите на обложке книги портрета этого трудолюбивого романиста Альфреда Пестрикса. Он боится, что кто-то из тех мест… ну, из Бирмингема, увидит и узнает его.

— Почему он назвал себя Пестриксом?

Мистер Пестрикс весело встретил ее взгляд.

— Вам эта фамилия не кажется… привлекательной?

— Нет.

— Альфред Пестрикс — для краткости Альф. На лондонском наречии это почти что «эльф». А фамилия… ну да, непривлекательная. Не из тех, что берут по доброй воле. Никто и не заподозрил, что она вымышленная. Довольно умно с моей стороны, так?

— Да, — сказала Брунгильда, а затем добавила с видом величайшей светскости: — А те человеческие останки? Вы что-то говорили о человеческих останках?

— Они, — задумчиво сказал мистер Пестрикс, — были совпадением.

— Они случайно оказались там — в канале.

— Они случайно там оказались.

— И вы просто воспользовались случаем?

— Я просто воспользовался случаем.

Брунгильда задумалась. Мистер Пестрикс вел себя как рак-отшельник, неосторожно выглянувший из раковины. Он закрылся в себе, устремил взгляд через озеро.

Она поняла, что следующий шаг — за ней.

— И вы действительно ушли от роли провизора в Бирмингеме — по какой-то причине вам не нравилась его жизнь — и начали всё заново в Лондоне? И у вас получилось?

— Получилось.

— Я не могла представить, что нечто подобное вообще возможно!

— Практически — нет. Потому-то я и встревожен. Это ведь реально невозможно. С тех пор я все время хожу по краю. Понимаете… он — ну, тот провизор, пропавший как раз тогда, когда я материализовался из ниоткуда на Патерностер-роу, — прожил двадцать семь лет и несколько месяцев. И у него была необыкновенная способность производить последствия. О, целый выводок последствий… обширных, долгих, ветвящихся… Может, у каждого так. Не знаю, в общем-то, зачем я вам это рассказываю. Я держал это в себе шесть лет. И это стало для меня чем-то непосильным. До сих пор я всех обманывал, но вас по какой-то причине обмануть не могу. Я должен вам все рассказать.

— Всему виной мое врожденное дружелюбие, полагаю, — сказала Брунгильда. — Но, хотя, много ли вы мне рассказываете?

— Я стараюсь не рассказывать слишком много. Меня так к вам тянет — позвольте быть откровенным, — что я чувствую себя вынужденным рассказывать вещи, способные раз и навсегда — ну не забавно ли? — рассорить нас… Я хочу рассказать вам о себе все и в то же время хочу выглядеть в ваших глазах хорошо. Но я был так одинок… чертовски одинок.

— Я гораздо шире смотрю на вещи, чем кажется. И добрее. Рассказывайте.

Следующие его слова показались сначала совершенно неуместными.

— Миссис Дворкиц, что вы думаете о моих книгах?

Но — постойте. Были ли они неуместны? Она внезапно уловила тонкость.

— Они тоже, — сказала она, — как будто пытаются сказать нечто, что трудно должным образом облечь в слова.

— Шумные книги. И они притворяются, что говорят много и добираются до самой сердцевины вещей — а на самом деле нет. Я пытаюсь — и у меня не получается. Как сейчас я пытаюсь вам рассказать — и не рассказываю. Я пишу эти книги в перерывах между увертываниями от прошлого и сохранением инкогнито. Каждая книга, каждая настоящая книга, возможно, — это исповедь одиночества. Это призыв. Несмотря на кажущийся хаос и недосказанность моих произведений, несущих в себе множество слов, ныне я с предельной искренностью и отчаянием стремлюсь донести до вас нечто очень важное о жизни — мысль, еще не озвученную, но остро нуждающуюся в том, чтобы быть услышанной. Моя цель — обрести ясность в этом потоке букв, чтобы наконец передать эту неоткрытую истину кому-то, кто сможет ее воспринять…

— Я знаю. Я вас читала. С нашей встречи я прочла почти все ваши книги.

— С тех пор как я покинул… ну, скажем, Бирмингем… книги стали для меня жизнью. Какими бы неадекватными они ни были. Временами меня охватывало огромное чувство, будто я высказываю что-то, придаю форму неразберихе существования, что-то