Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс
Он повернулся к ней с вопросом:
— Дворкиц впадает в какие-либо особые состояния из-за рецензий?
Она обнаружила, что не хочет говорить с мистером Пестриксом о Дворкице. Ей не хотелось помещать их обоих в одну картину.
— Каждый автор, — сказала она, — впадает в особые состояния из-за рецензий. Но те, кто подавляет свои состояния, страдают больше всех.
Вообще, какое отношение рецензии имели к истории об исчезнувшем бирмингемском провизоре? О чем он сейчас говорил?
— Я переживаю рецензии. Поскольку я нечасто бываю в обществе, это единственный способ судить, доходит ли моя писанина до кого-нибудь, имеет ли она какое-то значение. Конечно, множество рецензий ничтожны, их явно пописывают литературные поденщики, так и не понявшие, что настоящие книги — живые. Они рецензируют как… ну, как усталые репетиторы, проверяющие тетради и думающие о чем-то совсем другом. А другие — просто неопытные люди, не понимающие, что суждение — это долг. То, что они делают, — плохо, но не злонамеренно; банальная глупость — да, но не бесчестность и не ненависть. Они поддаются престижу, сплетням, текучим лозунгам и следуют моде. Во всем этом не так много противоречий… Нет. Не обращайте на них внимания. Время от времени попадается понимание. Живой ум обнаруживает ростки личности автора в книге — и откликается. Ну, в общем и целом. В общем и целом так все и обстоит. Все это я вполне могу учесть. Все это естественно. Но не в этот раз. В этот раз глупость имеет вид согласованности. В этот раз недопонимания не случайны и не небрежны. В этот раз рецензии на мою книгу похожи на шеренгу непроницаемых лиц, вымуштрованную шеренгу. Все твердят одно и то же: что я человек с крайне ограниченным социальным опытом. Все вопрошают, кто я таков и откуда. Понимаете? Рецензия за рецензией. Они отвергают мою книгу, практически не читая, а затем атакуют меня. Такое впечатление, что кто-то ходит и распространяет против меня враждебность. Ничто им не нравится. Мой стиль — «хриплый». Это слово всплывает в полудюжине отзывов. Как думаете, я все это выдумываю? Думаете, я поддаюсь мании подозрительности? Потому что я слишком долго был замкнут? Я так не думаю. Но дело не в том, что против меня действуют обстоятельства. Это не совпадение. Против меня действуют люди… А, видите ли, практически все, ради чего я сейчас живу, — это мои литературные амбиции, это желание что-то распутать и сказать, донести до людей хоть что-то в книгах. Если вдруг они перестанут их читать… Если вдруг они перестанут слушать, что я говорю, и озаботятся тем, кто я есть или что я сделал…
И если бы было только это…
Я не думаю, что одна эта беда могла бы довести меня до такого состояния, в каком я был до того, как увидел вас. Но, видите ли, Кардифф со всеми его последствиями тоже набухал, как туча перед юго-западным ветром, — заполнял небо. Самым необыкновенным образом. И там — тот же эффект намеренной враждебности. Я в каком-то смысле боюсь.
(Пусть теперь говорит, Брунгильда. Значит, Кардифф, а не Бирмингем. Он расскажет все до того, как кончит. Потому что он начинает говорить сам с собой.)
— Странная была эта хиджра[52] из Кардиффа.
— Кардифф — не Бирмингем?
— Да, это был Кардифф.
— Вы начали жизнь с чистого листа?
— Да — позвольте мне рассказать… У меня с собой было немного денег, но, по сути, это было начало с нуля. Какое-то время это казалось волнующим опытом. И какое-то время все шло лучше, чем я заслуживал. «Я благополучно сбежал», — говорил я себе. Странно, как быстро возник новый круг. Недели две я никого в мире не знал, кроме издателя, принявшего мою книгу, а потом я пошел с ним, с его чтецом и критиком Ли Шевицем обедать в Сохо. Я признался, что я новичок в Лондоне, и этот Ли Шевиц предложил мою кандидатуру в клуб «Парнас». Потом я зашел на одно из книжных чаепитий в Бедлоу, сказал небольшую речь и обнаружил, что пью чай с двумя довольно умными женщинами. Одно вело к другому. Я преодолел свой первый порыв — спрятаться полностью. Я сбрил усы и сменил рубашки. У меня были на то причины. Вскоре у меня уже сложился круг общения из книжных критиков, журналистов и художественной богемы. Я ходил на собрания, коктейли и ночные вечеринки, вступил еще в два клуба, переехал в социально приемлемое жилье. Люди в литературном мире задают удивительно мало вопросов. Даже умные женщины — те, что были… — Он уставился прямо перед собой. — Те, что оказались добры ко мне. Им как будто бы все равно, кто ты на самом деле. И мне нравилось сбегать к письменному столу, к стопке чистой бумаги, в комнату, где ничего не могло случиться, если только я сам этого не допущу. «Теперь, — сказал я, — я действительно перестану существовать как цепь реакций и заживу по-своему».
— Это есть в одной из ваших книг.
— Да, я это написал — где-то.
Мистер Пестрикс впал в философствование.
— Полагаю, вкус к жизни — или, во всяком случае, откровенное высвобождение вкуса, известная мера жадности — это нечто новое. Современное. Возможно, я вообще не имею в виду вкус к жизни. Возможно, я имею в виду охоту до реальности. А это совсем другое. Но, если подумать, нечто в этом роде всегда происходило. Неудовлетворенность. Люди рвали все связи, становились отшельниками, подавались в монастыри. Проделывали вещи и более странные. Я тщательно продумал вариант побега, но по-настоящему сбежал иначе. Сперва все ограничилось побегом к письменному столу. Мечта родилась задолго до того, как я ее претворил. Уйти подальше и каким-то образом доскрестись до сути вещей. Когда я приехал в Лондон, у меня уже была написана книга, практически принятая. И еще одна — задумана. История сложнее, чем кажется. Понимаете… Если бы у меня не имелось ни малейшего намерения писать книги и доскребываться до реальности, я бы все равно из Кардиффа уехал — я должен был уехать.
«Теперь он немного пофилософствует, немного процитирует самого себя, — думала Брунгильда. — Но к Кардиффу мы еще вернемся».
После короткой паузы, как будто обдумав что-то молча, мистер Пестрикс вновь обратился к собеседнице.