Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс
— Многие вещи недостаточно хороши, — сказала Брунгильда.
— Но у вас-то, наверное, никогда не было таких вот истерик?
— И все же многие вещи недостаточно хороши. Продолжайте. Рассказывайте.
— У меня было лихорадочное воображение. Такое… эскапистское, как сказали бы психологи. Я не мог смириться с мыслью, что наше существование представляет собой лишь череду унылых, монотонных будней, как мне тогда казалось. Эти серые, лишенные красок дни были наполнены показным весельем и тенью всяких мучительных, тягостных переживаний. Необоснованных наказаний. И извечного страха. Я отказывался верить в это. На протяжении нескольких лет, примерно с одиннадцати до тринадцати, я был глубоко убежден, что вся реальность вокруг — искусно созданный фарс, направленный лично против меня.
— Я тоже так думала.
— Попросту не казалось разумным, что тебе позволяют родиться, а потом — наказывают за это. Я был полон неутоленных желаний! Я был так жаден до жизни, что меня натурально тошнило. Я весь болел. Сцеплял зубы с такой силой, что они хрустели.
— Это неразумно, — сказала Брунгильда. — Но весьма вероятно, что все именно так. Раз уж это так.
— В конце концов, воображал я, кто-нибудь или что-нибудь отдернет занавес предо мной. «Принц, твой час настал»!
— Я думаю, такое ожидание зарождалось в каждом.
— С отрочеством это усиливается. Мои братья и сестра были старше; мать была измученной переутомленной женщиной, отец — скучным рутинером, он был солиситором. Отрочество свалилось на меня как попало: внутреннее волнение, проблески, уклончивые намеки извне. Что-то напряженное, волнующее, прекрасное — и… запретное. Тогда чувство угрозы сделалось сильнее. Секс, думаю, приходит к девушке как нечто в известной степени устрашающее; к мальчику он приходит дразняще, провокационно, постыдно и назойливо. Иногда говоришь: «Я извлеку из этого что-то великолепное». Иногда кричишь: «Боже мой, я извлеку из этого хоть что-то!» А иногда тебя просто донимает нечто, придвинув лицо, горячо дыша и дергая за рукав, — нечто, от чего никак не отделаться. Сначала я был застенчив и скрытен, а потом пришел в отчаяние.
Она поняла, глядя на его профиль, как он был способен на ту и на другую роль.
— Мои два старших брата вступили в армию в начале войны, полные гордости и энтузиазма. Мне тогда было всего пятнадцать. Мир уже изрядно разочаровался в войне, когда хватающая всех рука — этот слепой, неумолимый императив — явилась и за мной. Она схватила меня, обрядила в хаки. «Дайте мне хоть разок хлебнуть жизни, пока я не ушел», — молил я.
Он выпрямился на скамейке и посмотрел ей в лицо.
— Эти решающие годы. Думаю, для большинства из нас это примерно семь лет. От восемнадцати до двадцати пяти. Выпала на это время война или нет — не суть важно. Мое поколение слишком многое списывает на войну. Неопытность, дикое нетерпение, бурю желаний. Но так было всегда. Так еще долго будет. Шесть или семь лет. А потом жизнь уже как будто сложилась — и все, надо ей соответствовать!
Он сел и поднял раскрытые ладони. Повторил с напряжением:
— Жизнь сложилась…
Брунгильде нечего было сказать.
— Что ж, сказал я себе, будь я проклят, если я это вытерплю. Вот и все.
— А как же та жизнь, что осталась после вас в Кардиффе? — вопросила Брунгильда с рассудительностью и оттенком судейской строгости. — Отвергнутая вами, оставленная на произвол судьбы? Она продолжается? Ваша семья, родные — все эти узы — что с ними?..
— Они… живут. Да. Жизнь продолжается.
Мистер Пестрикс снова почувствовал себя загнанным в угол.
Брунгильда не впервые наблюдала, как писатель оказывается в творческом тупике перед началом новой главы. Но она была полна решимости получить эту главу, даже если придется просидеть в Риджентс-парке до наступления заката и вечерней прохлады.
И писатель намеревался предоставить ей желаемое.
§ 3
— Я знал, что умею писать, — сказал он. — Но какое-то время меня отвлекали другие вещи. Я просто жил. То есть жизнь играла мной в футбол. А потом, битого и грязного, меня запинали в то место в жизни, куда Богу было угодно меня призвать. И я обнаружил, что все еще хочу писать. Многие из нас хотели писать о войне. Я — нет. Никогда. Война на меня не произвела реального впечатления. Она была чудовищной и ужасной, но не казалась чем-то новым или свежим. Она даже не была чем-то вне тебя — зрелищным, я имею в виду, — вроде землетрясения или торнадо. Она выглядела как оплата счета, накрученного за тебя кем-то другим. Каково это, обнаружить, что ты — последний наследник в роду глупых мотов? Каково вдобавок узнать, что твой чек не принимают, потому что кто-то взял в долг под твой капитал? Я не хотел писать о войне. Сама по себе она была скучнейшей штукой, какую только можно вообразить. Она не становилась менее второстепенной и вторичной оттого, что была такой кровавой. Генералы, офицеры, короли и политики знали, что это скука, знали, что они зануды и что история проклянет их за эти дела. Парни вроде Уинстона Черчилля и Даффа Купера[53] пытаются, конечно, обелить процесс, облечь его в красивые слова — но только что это за слова! Болтовня! И это засилье мемуаров, прости господи… Нет, такое писать я бы не стал. Я хотел преодолеть эту моду и писать о странных извивах и предательствах в природе и в нас — обо всем том, что и делает возможными такие катастрофы, как война…
— В определенном роде у вас получается.
— О, вы не шутите? Вы правда думаете, что?..
— Расскажите мне о Кардиффе.
— Предположим, когда-либо, — сказал мистер Пестрикс, чуть ли не намеренно уводя разговор в сторону от Кардиффа, — появится целый мир, желающий говорить то, что я хочу и пытаюсь сказать. Предположим, все начнут спрашивать «Почему?» и требовать ответа, даже если это будет грозить им гибелью. Предположим, тайная философия вашего отца будет распространяться вширь и вдаль. Предположим, два миллиарда людей на планете все разом скажут: «Мы отвергаем все благовидные