Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс

Брунгильда задумалась.

— Возможно, многие уже так говорят.

— Но посмотрите на газеты.

— Истинно свежие веяния освещаются в газетах с большим опозданием.

— Мы разнесли бы планету на куски — или устроили бы на ней такую славную бурю жизни… — Ему не хватало слов. Возможно, не хватало и содержательных идей насчет этой славной бури. Как большинству из нас.

— Вы собирались рассказать мне о Кардиффе, — напомнила Брунгильда.

§ 4

Теперь она отлично понимала: он точно не расскажет ей всего о Кардиффе. Весьма вероятно, он и самому себе никогда не рассказывал всей правды о Кардиффе. Наверное, он рассказывал себе десятки разных историй и сам давно запутался, что там на самом деле произошло. Если сегодня он начнет рассказывать ей о Кардиффе, то, скорее всего, потом уйдет и начнет осознавать множество вещей, совершенно точно не подлежащих огласке.

— Это неприятная история. Мне хочется, чтобы вы знали. И в то же время мне хочется выглядеть в ваших глазах хорошо.

— Как гипсовый истукан?

— Не совсем.

— Раскрашенный в естественные цвета. Но живой вы лучше.

— Я должен вам рассказать. Для начала: на войне у меня появился ребенок.

Брунгильда не выказала никаких признаков потрясения.

— Вот как! Славное, наверное, дитя?

— Я не остался с ним. То есть я даже его никогда не видел. Был другой брак. То есть я женился на другой.

Брунгильда оставалась внимательной, не помогая ему.

— Понимаете, в начале двадцатых я немного свихнулся на женщинах. Я был до них охоч и ненасытен. Олдос Хаксли вам все это описал. Это был не столько плотский голод, сколько голод воображения. У меня были романы, приключения, и вот эта женщина, о коей речь, стала моей любовницей, а потом мы поженились. Я этого не хотел. Не хотел по веским причинам. Но возникла ситуация… Она сказала мне, что у нее будет ребенок. Но ребенка не было.

— Но вы женились на ней?

— Да.

— И вы не были счастливы?

Мистер Пестрикс пожал плечами.

— Такие вещи очень трудно оценить. Я жил с ней… а потом целых шесть лет не жил. Но я вообще никогда не намеревался с ней жить. Мне она даже не особенно нравилась. Но она была вот такая вот… возбудимая и возбуждающая. Мне было бы стыдно не стать ее любовником. Еще одна отметка на пути распутника. Бог знает, почему такие события мне казались отметками! И на какие только ухищрения я не шел, чтобы заполучить еще одну. Она сама меня соблазнила, она даже не притворялась, что ее соблазнили. Она намеревалась меня заполучить. Она знала мою семью, была в родстве с моими деловыми партнерами. Я был у нее как на ладони. Она бросилась мне на шею, после чего пригрозила устроить скандал. В то время я и не думал уезжать из Кардиффа. Я еще почти не начинал писать, и меня обуяла глупая, присущая бывшим офицерам боязнь изменить единственному делу, худо-бедно мною освоенному. Все это кажется очень жалким, правда? Я думал, смогу жениться на ней и ужиться с ней. Я знал ее только как яркую, бойкую, с горящими глазами. До свадьбы я провел с ней всего час или около того и еще несколько получасов. Обманом она заманила меня в брак, но я не виню ее за то, что она меня обманула. Она хотела ребенка. И это было честно. Она хотела всего, что могло бы привязать меня к ней. Но она не могла иметь детей. Она была чрезвычайно собственническим и ревнивым существом, а я был провинциальным донжуаном. Она меня не любила. Ей казалось, что любит. Ее самомнение требовало, чтобы она была Великой Любовницей. Но во мне она не любила ничего. Она ненавидела почти все, чем я был, и все, что было со мной связано. Она ненавидела мою семью и рассорила меня с ней. И особенно, казалось, она ненавидела все, чем я гордился. Но она зациклилась на мне, она вцепилась в меня. «Люби меня, — говорила она, — слушай меня, будь внимателен ко мне, будь мне обязан всем…»

— Сколько вам тогда было?

— В тысяча девятьсот двадцать втором? Мне было двадцать три.

— Когда мальчик выглядит как мужчина.

— Когда мальчик кует кандалы для того мужчины, кем в будущем станет.

— А ей?

— Двадцать шесть.

— Продолжайте рассказывать о ней.

— Она говорила без умолку. Я сейчас здесь, с вами, сижу, и мне слышится ее петляющий голос. Низкий и торопливый, затем поднимающийся до резкого, пронзительного повизгивания. Она говорит о себе… обо мне — применительно к себе… о том, как прекрасна ее любовь и как мало я ее достоин. Она облекала жизнь в слова. Она вывернула наизнанку Евангелие от Иоанна. В конце было Слово, и Слово было «конец». Она не могла поверить, что что-то существует или что-то случилось, если только она сама этого не сказала. Кого-то нужно поставить в известность, на кого-то — произвести впечатление. Она любила хвастать, и второй такой хвастуньи я попросту не знал. Факты ее жизни были лишь отправной точкой для потока фантастических сказок, приукрашенных притязаний, живописных утверждений, гротескной рисовки перед собой и перед всеми. С нею я жил в каком-то весьма странном, полном визгов доме, где единственная служанка была доведена до бешенства одной лишь силой слов, покуда не взбунтовалась, и не подала заявление об уходе, и не была выставлена вон в буре взаимных обвинений. А затем — da capo[54]. И обо мне Фрида сплела своего рода легенду — я должен был заучивать ее по мере развития: о моих выдающихся способностях, о моей чрезмерной мужественности, о дивных перегибах в моем характере. Моя семья, мол, меня ужасно не понимала. Она меня от этого спасла. Спасла от комплекса неполноценности, внушенного мне в кругу семьи. Нас ждала потрясающая карьера. Я должен был стать весомой фигурой в валлийской политике. Я был лидером, нужным этому миру. Мы должны были представлять Новый Уэльс, а затем — с бою взять Лондон и империю, под гром оваций и улюлюканья. Странная, неопределенная и претенциозная вышла из нас пара. Фрида отличалась изрядной социальной напористостью, и куда бы мы ни совались, этого легендарного меня выставляли напоказ, раздевали догола и размахивали мною. Люди прекрасно знали, что я всего лишь младший партнер в агентстве недвижимости, и усмехались. Будущий лидер Нового Уэльса даже не мог вставить и слова поперек, чтобы