Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс

Он замолк.

— И все же, знаете, я ей обязан очень многим.

Брунгильда оценила смену тона и отметила про себя, без особых комментариев, что провизор превратился теперь в агента по недвижимости.

— Этот непрерывный поток слов ворошил мой ум — мой нехотя слушающий ум. Ее безоглядная жадность быть чем угодно, ее притворство и фантазия заставляли спрашивать себя: а что же я такое? И кем я мог бы быть? Я был вынужден закупоривать в себе отрицания и критику ее речей, потому что, как я сказал, я с трудом мог вставить хоть слово, а если и вставлял, то обычно это оказывалось роковое слово, и если его можно было истолковать как критику в ее адрес, все хвастливые провозглашения прекращались, и она тут же прибегала к бранным оскорблениям и приему «ты сам такой». Так что, как я и сказал, печать молчания скрепляла мои уста.

Мистер Пестрикс обратил к Брунгильде бледную улыбку.

— Смешно, правда? Юноша обменивается в темноте парой жарких поцелуев и так далее, шепчет немного взаимной лести, доводит свидание до кульминации и считает себя молодцом. А затем все происходит очень быстро, копится груда вынужденных решений, и он обнаруживает себя пригвожденным на веки вечные к точке в центре нестихающей бури — растерянный и беспомощный. На всю жизнь. На единственную свою жизнь. Жизнь, знаете ли, — это просто ряд ловушек. Все мы — в капканах. От короля, плененного своим долгом перед народом, до ребенка, на всю жизнь искалеченного нерадивой акушеркой. Все мы.

— Но вы-то вырвались.

— Вырвался ли я? Я… Я пописывал украдкой, как и упомянул выше, и меня осенило: я, оказывается, не безнадежен в этом! Это мне удается! Мне все больше импонировала спокойная размеренность записывания, исправлений, вычитки, выбора фразочки получше и слова поточнее… После того как слышишь слова, несущиеся в уме вихревым потоком, как грязная вода, прорвавшая плотину, было удивительно обнаружить, что они могут быть и неподвижными, сияющими в своей глубине, как кристаллы в оправе. Часто я приходил в контору, отодвигал письма и дела в сторону и садился, давая уму проясниться, давая осесть осадку. Все становилось настолько четким, что наконец казалось, будто можно увидеть насквозь любого…

— Где была эта контора? Что вы делали?

— Агентство по продаже домов и земельных участков. Я был партнером. Вечерами я мог притворяться, что мне нужно «подбивать счета».

— То есть вы никогда не были провизором?

— Нет. Провизор — это просто пример. А теперь я выкладываю вам факты.

— Продолжайте, мистер Пестрикс.

— Не будьте ко мне строги, миссис Дворкиц. Я стараюсь изо всех сил. Я практиковал скрытность целых шесть лет.

— Вы ушли. Вы забрали часть своей жизни от нее. А затем и еще часть. Спрятали ее в конторе. Спрятали в книге. Спрятали в своих мыслях. И в конце концов подались с этой жизнью в Лондон. Да, я могу это понять. Она была обеспечена?

— О, все произошло не так просто.

§ 5

Очевидно, у мистера Пестрикса возникли затруднения с очередным грузом скверных подробностей.

— Был еще этот ее брат. Понимаете, у нее был брат. У моей жены. Старший. Он тогда жил в Америке. Он путешествовал по Востоку. Как мне теперь известно, там он впал в зависимость от кокаина. Потом он вернулся в Англию и приехал к нам — голос у него был низкий, в противовес ее высокому, но болтал этот тип столько же, сколько и она. Он ошивался рядом с нами, жил в убогой комнате. Занимал деньги у меня и у всей ее семьи. То приходил, то уходил. Он был необыкновенно ловок, выманивая у нас средства так, чтобы никто не знал, сколько ему ссудили остальные. Он болтал всякое, дабы рассорить нас друг с другом, помешать действовать сообща против него. О, этот человек отличался поистине зловещей изобретательностью. Притворялся, что принимает мою сторону против сестры. Попытался обработать одного из моих братьев. А затем начал меня шантажировать.

— Но чем он мог вас шантажировать?

— Каким-то образом он проведал или догадался о том ребенке в Шотландии. Я вам говорил… Да, я вам говорил… Он ничего не знал наверняка, но его намеки были прямыми и красноречивыми. И если бы Фрида узнала — начался бы кошмар. А он все время пытался вытянуть из меня деньги либо устроить скандал из-за своей нищеты. Вот так. Он сочетал вымогательства с самым фантастическим хвастовством. Я и сейчас вижу его — тяжелого, грузного, величавого, с мутными рыбьими глазами, отвисшей нижней губой, — входящего в нашу маленькую столовую примерно к обеду, но отказывающегося есть, вечно слишком больного, насупленного, угрожающего, а затем, после небольшой выпивки, начинающего говорить. О том, как бы он писал пьесы, если бы ему представилась возможность. О том, как бы он сколотил состояние, если бы у него был маленький капитал. О странах, куда он бы подался, и о женщинах, что были бы у него. Он был единственным, кто мог заставить сестру замолчать хоть на время, и тогда ее сдерживаемые чувства взрывались. Она визжала и бранила его, а он становился примитивно-патетичным. Почему он не работает? Почему он не преуспевает? Раз он не преуспевает, пусть хоть руки на себя наложит, ей без разницы! Но стоило мне хоть словечко против него молвить, она воспринимала это как оскорбление всей ее семьи, ужасное попрание правил хорошего тона — и буря обрушивалась уже на меня. Она оскорбляла моих братьев и мою сестру. Любое случайное признание, когда-либо мною сделанное о них, возвращалось в искаженном виде. «Ты же сам говорил, что она то-то и так-то!» — ох, ее враждебность к моей сестре казалась поистине безумной. И ни разу за все эти ссоры не упоминалось, что ее брат проигрывает огромные суммы в карты. Его кокаиновая зависимость тоже не обсуждалась. Не думаю, чтобы кто-то из нас знал наверняка о его пристрастии. Никто из нас ничего не понимал в таких вещах. Но мы знали, что он приходит, садится с нами и выматывает нас, пока мы не дадим ему денег. Затем он уходил на ипподром, в казино, одному Богу ведомо куда. Вероятно, катался в Кардифф, чтобы разжиться наркотиками. Мог запропасть на неделю или больше. Чем бóльшую сумму мы ему давали, тем дольше он не появлялся… Вы понимаете, что я жил довольно невыносимой жизнью?

— Да, едва ли язык повернется назвать ваш брак удачным.

— Он был невыносим. Надо было что-то делать. Я сидел, Фрида на меня ругалась и жестикулировала своими длинными руками