Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс

— Но вы убежали.

— Не сразу. Идея вырваться возникла у меня сначала как утешительная фантазия. Кажется, я впервые почерпнул ее из пьесы Льва Толстого «Живой труп». А затем я подумал: а почему бы и нет? Почему бы не провернуть такое на самом деле? А затем, когда я написал «Тупик»…

— Это была ваша первая книга?

— Да. И самая короткая. Я подумал: почему бы не опубликовать эту историю под псевдонимом? Почему бы не стать этим псевдонимом? К тому времени у меня уже было своего рода алиби, приготовленное в воображении. Я начинал понимать, что это возможно. Я завел почтовый адрес в Лондоне на фамилию «Пестрикс». Да я и сам сейчас дивлюсь, до чего же у меня все было продумано к тому времени. Но суть в том, что наступил кризис.

— Вы бежали из дома?

— Нет. Все было не так. Позвольте мне рассказать. Как можно точнее. Моя жена уехала в Корнуолл к замужней сестре, мучившейся от аппендицита. Мой шурин уже давно не маячил на горизонте. И я будто в рай угодил. Я писал и писал, сидя дома. А затем Грегори все-таки объявился. Бог знает, где он был и что делал. Он был в грязной одежде, черной от угольной пыли, без рубашки. Его черные волосы были всклокочены. Я был дико потрясен и рассержен его видом, но решил обойтись с ним любезно и избавиться от него как можно скорее. Я налил ему горячую ванну. Я приготовил ему хороший ужин, открыл ему лучшую бутыль виски. Я переодел его в свою старую одежду с ног до головы и дал ему пару фунтов. Это его необычайно воодушевило. Сначала он казался жалким псом, ползающим у моих у ног, но уже до конца ужина он хвастал, как гость с небес. Он никогда не забудет моей доброты, еще немного (ему-то можно верить!) — и он возьмет реванш за все свои промахи, выиграет мне состояние. А затем — не думаю, что он хотел меня задеть, — Грегори принялся расписывать прелести скитальческой жизни, полной приключений. Дело в том, что он недавно пережил очередной роман с женщиной, чья жизнь протекала в уединении на ферме где-то в Кардиганшире. Роман, надо сказать, был первоклассный. Такие приключения, мол, часто ему перепадают. Он любил бродить по холмам, ночевать под открытым небом. Истинную красоту восхода солнца может оценить лишь тот, кто видел его, проведя ночь на лоне природы. Городская суета, по его мнению, не имеет ничего общего с настоящей жизнью. Все эти клерки, просиживающие день-деньской в тесных и пыльных конторах, владеющие скромными домишками и ложащиеся спать до одиннадцати вечера… «Я, разумеется, не про тебя, дорогой, — добавил Грегори, — у тебя ведь карьера в политике, все эти амбиции. Ты мыслишь на перспективу». Но мне казалось, что он намекает на меня. Я чувствовал: его самоуважение требует всех этих издевок, насмешек в мой адрес. И наконец, пьяный и величественный, Грегори вышел из дома — со своей старой одеждой, завязанной в узел…

Мистер Пестрикс заколебался.

— Странную я вам рассказываю историю. Я никому никогда не намекал на нее, но прокручивал ее в уме тысячи раз. Этот человек, знаете ли, был пьян и безумен… За домом был пустырь, а позади пустыря — старые заброшенные выработки. Все это огораживалось колючей проволокой, но через нее можно было пролезть, а за ней — короткий путь к нашей пригородной станции. Свет был неверный, рваные черные тучи да низкий полумесяц, но я знал тропинку по привычке, ходил по ней два-три раза в неделю. Я шел впереди, но на полпути он начал кричать, что я сбился с пути. «Ты, домосед-дурак, — сказал он, — ты даже не знаешь дороги в собственном заднем дворе». А затем он побежал направо, распевая «Люд из Харлеха»[55]. Я пошел за ним, увещевая. Местность была пересеченная. Он споткнулся раз или два, упал, поднялся снова, а затем, в одно мгновение, земля поглотила его. Я подполз к краю выработки и прислушался. Донесся какой-то скребущий звук, приглушенный крик и всплеск. Я стоял там… Наверное, довольно долго…

— Вы позвали на помощь?

— Нет.

— Но почему?

— Потому что мне показалось, что я мог его толкнуть.

— Но вы же не толкали его?

— Я был ярдах в десяти позади него. Точно в десяти. Но все равно мне казалось, что я мог его толкнуть. Фрида знала, как я его ненавижу. Она знала, что я способен на насилие…

Мистер Пестрикс выложил все начистоту.

— Видите ли… однажды я ударил ее.

— Что она сделала?

— Хвасталась этим по всему Кардиффу и пыталась заставить меня ударить ее снова. Ей нравилось, чтобы люди думали, будто мы живем жизнью, полной бурных страстей.

— Почему вы ее ударили?

— Она сказала кое-что отвратительное о моей сестре. О старшей сестре, вырастившей меня. Неважно. Вот я стою в ту безобразную ночь, в этой серо-черной мерзости пустырей и унылых сорняков, на корточках у дыры, поглотившей этого жалкого шантажиста… Я не звал на помощь. Я ничего не слышал там, внизу. Возможно, если бы спустить веревку… Но вряд ли он пережил падение. И я уж точно не смог бы быстро помочь ему. В голове у меня плескалась смесь из жидкой грязи и блуждающего серого лунного света. Апатичная мешанина. Я сам выпил немного виски. И к тому же меня осенила фантастическая мысль. Одно сочеталось с другим в моем сознании… Поэтому я и не подумал звать на помощь. Я медленно и украдкой вернулся в дом. Тени облаков двигались вместе со мной, словно злые советчики. Теперь трудно припомнить, как это мне тогда виделось. Еще труднее заставить вас понять… Никто, насколько я знал, не видел нас вместе, когда мы шли через пустырь, и сомневаюсь, чтобы кто-то на свете, кроме служанки, подозревал, что он был со мной в тот вечер, а она ушла домой, подав нам ужин. Она, как я знал, испытывала нечто вроде страха перед Грегори. Может, он приставал к ней. Такой уж человек… Независимо от обстоятельств, он уже был мертв, лежал на дне карьера, а на следующий день Фрида должна была вернуться из Корнуолла. Предвкушение этого утра тяготило. Я вообразил себе нескончаемую череду вопросов, объяснений и обвинений, готовых обрушиться на меня. Ходили