Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс

— Мистер Пестрикс, какую власть он имел над вами? Всего лишь «дитя войны»…

— Мне придется рассказать вам всю правду. Когда я был солдатом — в основном на учениях, ведь на передовой я провел всего одиннадцать недель, — у меня появился ребенок. Это я вам сказал. Но я не вдавался в подробности. Несколько недель я прожил с девушкой из Шотландии в Аберлоусоне, недалеко от лагеря. Я считал ее своей женой. Мы провели некое подобие брачной церемонии, и я дал ей расписку. Я искренне верил, что она моя законная супруга. Сейчас я не уверен в этом, но тогда вот был убежден. Каким-то образом эта расписка попала к Грегори. Я так и не узнал как. Это и было его оружие против меня. И я размышлял об этом по дороге домой. Теперь все кажется ясным, но тогда было иначе. «Он исчез, — подумал я. — Но это может остаться незамеченным неделями или месяцами. Если я промолчу. Его не будут искать долго, а тело может пролежать на дне шахты, в безвестности, годами. Такой человек, как он, может пропасть, и никто не взволнуется». И тут мне в голову пришла мысль, показавшаяся тогда блестящей, хотя на самом деле она была ужасно глупой. На нем была моя одежда — с именем портного в кармане пиджака и моим именем на рубашке и носках. «Когда его найдут, — подумал я, — если вообще найдут, он будет неузнаваем, разложившийся, размокший в воде». Я совершенно забыл, что волосы у него были прямые и темные, и, что еще более странно, забыл, что служанка подавала нам ужин. Я упустил из виду, что, если тело примут за мое, люди захотят узнать, что произошло с ним. Куда он сам делся? Если бы это я лежал на дне шахты, что бы они подумали о нем? К нему я не испытывал ни малейшего сочувствия. Тогда и в дальнейшем. Я не ощущал ни проблеска жалости, раскаяния или угрызений совести, и не испытываю их сейчас. Ничто так не убивает человеческую доброту, как оскорбительная самоуверенность. Но той ночью я думал с трудом. И рассуждать разумно я в ту ночь не мог. «Вот, — говорил я себе, — труп — и однажды этот труп вполне могут принять за мой. Прекрасно!»

Я вернулся в дом. Тени и лунный свет играли вокруг меня, постоянно меняя облик мира. Давно вынашиваемый план побега от этой жизни вновь завладел мной. Я вернулся в освещенную столовую с объедками, грязными тарелками и пустой бутылкой из-под виски. Я размышлял обо всех надвигавшихся неприятностях, копившихся к утру. То, что я до сих пор не поднял тревогу, — уже странно. Стоит ли мне сейчас же звонить в полицию, или сделать вид, что я видел его в последний раз у дверей? Мне придется придумать историю для Фриды. Мне придется рассказать ей о визите брата и описать его уход. А там, во мраке под холмом, лежал труп, ожидая, когда его найдут. Но он будет ждать вечно. Чтобы в конце концов этот труп приняли за мой, мне нужно исчезнуть сейчас. Я оглядел столовую. «Это мой шанс, — сказал я себе, — и другого такого не представится». Я ускользнул с саквояжем и рукописью незадолго до рассвета. Пешком отправился через поля к другой станции. Я отдыхал на поваленных бревнах в лесу до десяти часов, чтобы не привлекать внимания на станции ранним утром, и сел в обычный поезд самым обычным образом. В ту ночь я был в Лондоне. Я сжег за собой мосты.

— И все произошло так, как вы ожидали?

— Ничего не произошло так, как я ожидал. Едва Фрида через день или два поняла, что я ушел, она подняла неистовую суматоху. Сначала поиски шли не особо-то тщательно, но мое исчезновение привело ее в ярость. Подсознательно она уже давно предчувствовала мое намерение уйти. Она доставала прессу, доставала полицию. Она давала интервью, она проплатила выход статей под названием «Тайна Дэвида Льюиса». И журналисты загорелись этим делом. Весь Южный Уэльс прочесали в поисках меня, и не прошло и месяца, как они нашли Грегори на дне той шахты — без единой целой кости в теле, уже разложившегося, но не настолько, чтобы принять его за меня. А после этого, сами понимаете, отношения мистера Дэвида Льюиса с Кардиффом стали… затруднительными.

— Но ведь это было много лет назад?

— В тысяча девятьсот двадцать восьмом.

— То есть шесть лет тому назад.

— Да, шесть лет.

— Разве буря не улеглась за это время?

— Разразился ужасный переполох, и он долго не утихал. Возможно, моя дерзость, решение начать все сначала так близко, в Лондоне, и сыграли мне на руку. Моя супруга вела себя удивительно. Сначала она безошибочно опознала тело. Это был ее брат: знакомые черные волосы, крупные грубые руки. Но затем она внезапно переменилась. Отказавшись от своих показаний, она заявила, что труп мой. Решила, что если опознает брата, то меня могут отправить на эшафот. Да она бы скорее сама повесилась! Она заявила, что это я, и выразила опасение, что брат мог желать мне зла. С не меньшим пылом она утверждала, что ей совершенно безразлична дальнейшая судьба брата, когда на карту поставлена моя жизнь. В одночасье ее позиция обиженной, покинутой женщины сменилась образом Отчаянной Защитницы Возлюбленного. Никто не купился на ее новую роль. Сомневаюсь, что она сама верила в нее. Исправить что-либо было поздно. Она развивала свою игру. Возможно, в глубине души она воображала, что я наблюдаю за ней из зрительного зала. Где-то, надеялась она, я знаю обо всем этом. В большинстве своем люди поверили ее первой версии, а не второй. Им она больше нравилась. Я полагаю, что они тщательно следили за ней, подозревая сговор между нами.

Во время расследования мои братья и сестра избегали прямых ответов. Они тоже прониклись идеей, будто я в опасности. Их осторожность раздражала коронера. Они очень мало знали Грегори, как они утверждали. Они под присягой опознали мою одежду.

Когда вскоре Фрида потребовала выплату страховки, общественное внимание вновь активизировалось. Я считаю, что ее вынудили к этому соседские сплетни. Сомневаюсь, что она сделала бы это добровольно. Страховая компания отказалась признать мою смерть. Но, когда история получила большую огласку, они сделали широкий жест и уплатили всю сумму. Это, сами понимаете, ставит